Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Но это, конечно, к лучшему. Надоело уже краем глаза постоянно следить за бесплотной тенью. Равиль постоял немного в задумчивости. С одной стороны, интересовало его, что же там, в Аукалке происходит, правду ли рассказывали старые контролеры? А с другой стороны, не стоило из-за праздного любопытства шкуркой рисковать, не стоило оно того.

Он постоял в нерешительности, жадно поглядывая на прикрытый волчок, но чувство самосохранения все-таки взяло верх над праздным любопытством. Равиль повернулся и пошел прочь, сознавая, что когда он вернется (а в этом даже сомневаться не стоило), никакой черной двери в коридоре не будет, откочует камера на другой этаж, сохраняя свои страшные загадки. И станет в тюрьме одной легендой больше.

И только.

Глава вторая

Снять бы с прапорщика Паустовского форму, посадить бы его в камеру, и ничем бы прапорщик не отличался от остальных временных и постоянных обитателей тюрьмы. Был прапорщик невысок, кривоног, красное обветревшее лицо его казалось неприветливым, а рыжие усы придавали лицу прапорщика жесткое и даже безжалостное выражение. От уха к левому уголку губ тянулся еле заметный шрам, который, если прапорщик горячился и краснел еще больше, выступал на щеке белой извилистой полоской.

На безымянном пальце Паустовского синела «пила» — татуировка, нанесенная еще в молодости, когда не особо задумываешься над сущностью жизни, но весьма увлекаешься ее внешними и не всегда приличными атрибутами.

Прапорщик не спал.

Расстелив на столе газету, он священнодействовал — на газете аккуратными скибочками белело сало, высилась кучка темно-зеленых огурчиков, стояла бутылка «Царицынской», и сейчас Паустовский с неторопливым удовольствием резал ножом с выкидным лезвием черный хлеб. От дежурства он всегда пытался получить максимум удовольствия. В углу около стола на двух кирпичах стояла электрическая плитка. На плитке, булькая и распространяя пар, доваривалась картошка в мундире.

— Ну, как там? - спросил он, колюче и цепко окинув Равиля взглядом.

— Все нормально, — сказал Равиль. — В «двойке» о бабах разговаривают. Козырь рассказывал, как он с одной поэтессой переписку вел. Стихи ее читал. Ну, в остальных камерах спят. А кто не спит, спокойно себя ведет.

О том, что он Аукалку видел, Равиль благоразумно умолчал, чтобы не стать объектом насмешек со стороны прапорщика. Промолчал он и о визите души Николаева. Прапорщик Паустовский был грубым материалистом и в идеалистические вещи вроде души или беса, живущего в человеке, особо не верил. И правильно делал — душевное спокойствие сохранял.

— Козырь, — неопределенно сказал Паустовский. — А он не рассказывал, как его эта поэтка опустила однажды?

— Не рассказывал, — сказал Равиль и сел на стул, вытягивая ноги в сапогах. — А что было?

— А то, — хмыкнул прапорщик и, склонив набок голову, критически оглядел стол. Оглядел и остался довольным. Выдернул шнур плитки из розетки и склонился над кастрюлей, вилкой пробуя картошку. — Она ему один раз по простоте душевной такие строчки прислала, — прапорщик задумался и задушевным голосом продекламировал:

Вы тоскуете, мой обиженный,

Изо льда в кипяток опущенный...

Прикинь? Да за такие слова в зоне отвечать надо! Что опущенный, что обиженный — тут уж без разницы. Ни хрена себе оскорбленьице! Козырь орал, что после отсидки поедет с этой поэткой разбираться, что он ее на нож поставит, дайте только откинуться. А над ним вся тюрьма гоготала.

— Да она же не нарочно, — возразил Равиль. — Она же от души, жалеючи. Откуда ей знать, что такими словами в зоне не бросаются!

— А это без разницы, — сказал Паустовский. — Это ничего не меняет. Она ж, таким образом, Козыря вроде бы опустила. Ему после этого только в «петушатник» идти, если оскорбления кровью не смоет.

— И что?

— Смыл, — подбрасывая в руке дымящуюся картофелину, рассеянно сказал прапорщик. — Спер в столовой ложку, заточил и при всех себе пузо крест-накрест исполосовал. Хорошо, ему еще девять лет чалиться, за это время поэтка еще, может, своей смертью помрет, или Козырь до освобождения не доживет. Ему скоро в зону идти, а там порядки свои, его могут и не понять.

Он ловко очистил еще одну картофелину. Поставил на стол алюминиевую кружку и с нотой горделивости провозгласил:

— Ну, к столу!

Приглашая Равиля разделить с ним трапезу, Паустовский ничем не рисковал — как правоверный мусульманин Равиль спиртного не пил. А огурчиков с картошкой прапорщику было не жалко, вон их сколько — на взвод хватит!

Хорошо бы посидеть за столом, поговорить о разных вещах, может, затронуть тему блуждающей камеры. Когда человек выпьет, он становится добрым, начинает просвещать непосвященного, старается рассказать о том, что сам знает, а как раз это Равилю и требовалось. Но в углу комнаты снова проявилась бледная бесплотная тень, стала кривляться, делать непристойные жесты, а потом повисла над столом, окончательно отбивая своим поведением остатки аппетита.

— Спасибо. Не хочу. — Отказался Равиль.

Паустовский души Николаева не видел, поэтому отсутствием аппетита не страдал. Лихо опрокинув в себя дозу из алюминиевой кружки, он долго и со вкусом нюхал кусочек черного хлеба. Потом с сожалением глянул на Равиля и соорудил себе бутерброд из кусочка черного хлеба, нескольких кусочков сала, половины картофелины и разрезанного вдоль огурца. В два приема расправившись с бутербродом, Паустовский облизал пальцы и удовлетворенно раскинулся на стуле.

— Господь ножками протопал, — ласково улыбнулся он.

Родом прапорщик был с Хопра. Откуда у него взялась столь непривычная для казаков фамилия, Паустовский и сам не знал. Казацкое происхождение прапорщика проявлялось в его характере, который у Паустовского был вспыльчивым и бесшабашным, одно только употребление водки на дежурстве само за себя говорило. Еще прапорщик разговаривал на особом диалекте, который с непривычки понять было трудно. Ну, сами посудите, как понять человека, который мужские туфли называет «чириками», в привычных словах ставит неожиданные ударения и использует мягкий знак и говорит «огурьцы», «соньце», а привычные существительные среднего рода называет в мужском. Такая речь была утомительной для слуха и требовала перевода.

— У мяня тещя — чистое золотко, — поднимал вверх корявый палец прапорщик. — Огурьцы сОлить, язык сглотишь. А капустку сОлить! Яблок положит, они хрумтять! Вкуснотишща!

Правда, последнее время городская жизнь стала оказывать на Паустовского видимое влияние — речь его стала глаже, фрикативное «г» приглушеннее, да и в словах появился больший смысл.

Отчаявшись напакостить Равилю, душа Николаева сейчас бабочкой кружила