Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

— Я всегда говорил, что чурки — суки, — прокомментировал Козырь и сделал правой рукой непристойный жест. — Одно слово — лаврушники! Вот так, один обиженный весь город опустил, парчужка. А дальше что было?

— Дальше приканала армия Кеборги и взяла крестов за галстук. Буром поперли, в нагляк. Кресты быстро похавали все пайки и у них начался голод, как на Колыме после окончания навигации. Они хавали траву, древесную кору и кожаные ремни. Некоторые по ночам втихую харчились жителями города. Но все понимали — вилы! И винта не нарежешь, хотя каждому вышак ломится.

Началось брожение. Тут пришел один священник, звали его Варфоломей, и пустил парашу, что, в натуре, выпас место, где зарыто копье, которым закололи на кресте Спасителя. Начали рыть в месте, по наводке Варофоломея, и к вечеру копье надыбали. Ему не верили, что копье и в самом деле чудотворное, говорили, что этот Варфоломей туфту втирает, но Варфоломей уперся рогом, дал всем зуб, что базарит правду, и в доказательство прошел с копьем в руке через пылающий костер. Правда, он обжегся сильно и вскорости дал дуба, его кенты утверждали, что он подкоптился, потому что поколебался в вере. А копье осталось святыней. Копье это назвали копьем Судьбы. Оно хранилось в Вене, пока на него не наложил грабки немецкий фюрер. Только известно, что ему копье мало чем помогло, когда наши отбились немного и пошли в атаку, вся его тысячелетняя империя сразу же накрылась мохнаткой.

— Заломали Адольфа, — одобрительно заметил Дема. — Наш усатый ему сплел лапти. А с копьем что было?

— В музей вернули, — сообщил Богунский. — Некоторые говорят, что это уже копия. А подлинного копья Судьбы после того никто не видел.

— Найти бы! — помечтал Козырь. — Хорошие бабки можно было бы срубить.

В камере замолчали.

Равиль собрался уже продолжить обход, но тут в «двойке» снова заговорили.

— В солонке что-то тихо, — сказал Козырь.

— Так Захарке лоб зеленкой помазали, — объяснил все знающий Дема. — Теперь в его хате бузулуцкий мокрушник сидит, что по лохматым сейфам ходил. Он поспокойнее Захарки будет. Не орет, но правда психует здорово. Хотел закосить, так не вышло. Знакомый вертухай рассказывал, целыми днями кружит по камере, кружит, а пальцы рук сжимает, словно душит кого-то.

— Дебил, — авторитетно сказал Козырь. — Ну, попортил мохнатку, зачем же бабу жизни лишать? Вот помню, встречался я с одной поэтессой из Донецка. Так та мне потом в зону целые стихотворные послания посылала. Как сейчас некоторые строчки помню... — Козырь прокашлялся и с чувством продекламировал:

Ты был черный-черный —

с головы до пят.

Ты мой нареченный,

Люди говорят.

Ты в забое угольном

Образ мой храпишь 

И комбайном стругальным

Недра шевелишь...

— А ты что, на шахте ишачил? — подозрительно спросил Дема.

— Откуда? — возмутился Козырь. — Я как по малолетке загремел, так оно все и пошло. Что я, закона не знаю? Это она собирательно, видать, был у нее в жизни угольный негр.

— Эх, пошевелил бы я ей недра своей стругательной машиной! — мечтательно вздохнул Дема. — А, искусствовед? Как у тебя машинка? Работает?

Разговор перешел на женщин и сразу же потерял для Равиля всяческий интерес. Вот, когда он слушал искусствоведа, потихоньку к культурным ценностям Средневековья приобщался, что-то новое для себя узнавал. А когда заговорили о женщинах, сразу стало неинтересно. Ну, что могут о женщинах сказать зеки, которые сидели по третьему или даже четвертому сроку и на воле были считанные месяцы? Врали они больше, не было у них возможности приобрести такой опыт в общении с женским полом.

Он покосился в сторону призрака. Захарка Николаев висел в коридоре у зарешеченных плафонов на потолке, нервно шевелил губами, морщил лобик и злым шепотом матерился. Видно, не устраивала душегуба его нынешняя бесплотная сущность, даже отозваться весомо обитателям второй камеры он не мог, и это его очень бесило.

Следующая камера была «петушатником». По документам в ней сидели заключенные, которые принимали участие в культурной жизни тюрьмы — в самодеятельности участвовали, в любительских спектаклях играли. Но между названием камеры и тягой к культуре сидящих в ней осужденных была тайная, но несомненная связь.

Равиль был опытным контролером, он педераста за пять шагов видел, поэтому не мог не заметить, как лица этой категории вдруг полезли на сцену жизни. Довольно много их подвизалось на телевидении, немало было в эстраде, да и в политике их оказалось немало. Но когда такие выделывались на воле, Равиль их с горем пополам понимал. Каждому есть хочется, а в таких публичных занятиях, как эстрада или политика, возможностей заработать было несравненно больше, чем рядовым инженером на заводе. Денег вполне хватало, чтобы поесть и выпить, и еще даже оставалось, чтобы культивировать и лелеять свой застарелый порок. Но «голубых», что сидели в тюрьме, его разум решительно не принимал. Им-то какого хрена лезть на сцену и быть у всех на виду? А ведь лезли! Из кожи выбивались, чтобы хоть каким-то образом к искусству приобщиться. Хотя очевидной выгоды от этого, ясный месяц, не имели. Словно ген у них всех был заложен, который тянул их в искусство. А может, как раз наоборот, этот самый ген и тянул их на разные непотребства?

Осенью прошлого года в Царицын приезжал Денис Моисеин. Ну, тот, который «Голубую звезду» исполнял. Равиль на его концерт не пошел. Что он, пидарасов на сцене не видел? Кто не видел, мог бы просто сходить на выступление тюремных кудесников сцены, там таких, как Моисеин, пруд пруди. Но своих зеков работникам тюрьмы смотреть не хотелось, им позарез надо было увидеть столичную штучку. Ну, и увидели — Денис Моисеин на сцену вышел весь обтянутый, как балерун, все время двигался так, чтобы зрители его задницу лицезрели, а в середине концерта вообще повернулся к залу спиной и обидчиво спросил: «Что, моя попочка хуже, чем у Венкина? А вы ему громче аплодировали!»

Те, кто побывал на концерте, рассказывали об этой истории Равилю с возмущением, но он остался невозмутимым и только кивал плоским, ничего не выражающим лицом — а чего же вы хотели от «голубого»? Каждый гордится тем, что считает самым важным для себя. Значит, для Дениса главным был не