Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Кровать он поставил железную, с сеткой. Матрас набил сеном, за которым специально ездил в городской дендрарий. На стену Равиль повесит несколько книжных полок с любимыми книгами, а в углу он поставил сундучок типа бабкиного, который лично сгондобил в слесарной мастерской. В нем он хранил свои вещи. Продукты Равиль держал в маленьком холодильнике «Дон» шестьдесят затертого года выпуска. Холодильник, несмотря на свою древность, работал вполне исправно.

Около кровати стояла тумбочка. В ней Равиль храню мыло, зубную пасту и прочую мутотень, предназначенную для утренних моционов. Словом, все было как в армии, за исключением сундучка.

Равилю жилье нравилось. В конце концов, какая разница, живешь ты за колючей проволокой или в центре города, ведь весь мир — тюрьма!

С едой тоже дело обстояло вполне благополучно. В еде Равиль был неприхотлив. И еще он умел творить небольшое чудо. Простое чудо, но очень нужное для мусульманина. Творить чудеса дается не каждому, но Равилю это удавалось без особого труда — он покупал у обслуги на кухне жирную свинину, перчил ее, посыпал специями, потом читал над свининой молитвы из Корана, и в результате свинина превращалась в качественную и вполне съедобную баранину.

Дар этот он приобрел в армии, где есть постоянно хотелось, а выбирать не из чего оказалось — особых разносолов в армии не готовили.

Вот критики, говоря о композиции какого-нибудь произведения, говорят, что путешествие — идеальная сюжетная линия для того, чтобы показать многообразие жизни. Мол, в процессе путешествия герой сталкивается с разными людьми, более того, взаимодействуя с этими людьми, герой освещает негативные и позитивные стороны жизни. Может, оно и так. Однако работу Равиля можно было смело назвать путешествием без путешествия. А приключений у него на этой работе хватало. И сталкиваться приходилось с самыми разнообразными типами, которые освещали негативные и позитивные стороны жизни с самых разнообразных сторон.

Сегодня Равиль дежурил по этажу. Старшим наряда на этаже назначили прапорщика с литературной фамилией Паустовский, только к литературе он не имел никакого отношения и вообще слыл человеком ограниченным. «Солдат спит — служба идет» — утверждал он и старался неукоснительно следовать этому нехитрому правилу. А заглядывать в волчки приходилось Равилю.

К полуночи он совершил третий обход.

Мимо первой камеры он как всегда прошел, не заглядывая в нее. По каким-то причинам или капризу начальства она пустовала, что в условиях перенаселенности тюрьмы казалось Равилю удивительным. Но он старался не удивляться, начальству виднее, ему замечаний не делают. Равиль отмахнулся от надоедливой и злобной, словно осенняя муха, души Николаева, выписывающей круги у него за спиной, и заглянул в следующую камеру, приоткрыв волчок. Беспредельщиков здесь не сидело, поэтому заглядывать можно было без особой осторожности, хотя в службе Равиль твердо и неукоснительно следовал правилу: береженого и Аллах бережет.

В камере этой сидел толстый и добродушный искусствовед, арестованный за очередное мошенничество, что-то он в каком-то музее подменил и попытался продать на Запад — чуть ли не «Слово о полку Игореве». Но это Равиль так для себя называл, что именно этот искусствовед из библиотеки украл, он не знал. Странный человек — после очередной отсидки он немного отдыхал, а потом опять пристраивался к своему искусствоведению. Однако в нем сидел бес и не давал спокойно смотреть на редкие книги и рукописи. Бес был небольшим, рыжим и нахальным, с кривыми рожками и ослиным хвостом. Звали его по фамилии искусствоведа — Богунский. Бесу фамилия не нравилась, но изменить он ничего не мог, поэтому только вздрагивал и выскакивал из тела искусствоведа, когда того называли по фамилии. А сидел искусствовед со своим бесом в камере с двумя ворами, которые от скуки и бессонницы потянулись к культуре и сейчас слушали очередное историческое повествование Богунского. Обходить Равилю осталось немного, времени у него хватало, и он остановился послушать неторопливый рассказ.

— Город Антиохия, который кресты встретили на своем пути, являлся богатым торговым местом, расположенным на расстоянии одного дня пути от моря. Барыги в нем гужевались как на Центральном рынке в Тбилиси, — приятным баритоном вел свой рассказ искусствовед. — Клюквенных куполов в городе было, словно на ворах в законе, собравшихся на крутой сходке. В натуре! Барказы города имели башни и были такими, что по ним могла пройти сразу рота вертухаев. Город крышевал антиохийский эмир, турок по жизни и дикарь, с классными шестерками. Эмир этот тот еще был арап. Но бзделоватый. И валет к тому же.

Кресты гужевались и гнули пальцы на равнине перед городом; каждый день хреначил дождь, хавалки не стало, и кресты положили зубы на полки, в лагере начали свирепствовать болезни. Параша была такая, хоть лыжи делай. Чтобы вздернуть такой крутой город, требовались осадные машины, а крестоносное бакланье не умело их строить. Руки у них не из того места росли. Но в это время к сирийскому берегу пристал флот, на котором прибилась толпа итальянских пиратов и других бичей, которые горбатиться не хотели, а потому шестерили перед крестами. Боэмунд ходил у крестов в авторитетах, он по-рыхлому уломал этих анархистов пойти в пристяжь к крестам и захреначить осадную башню. Умел, в натуре, фрайер баки забивать. А что вы хотите — белая кость! Бродяги тогдашние ему сразу поверили. А тут еще киликийские армяне подогнали хавало и бухало, балясины подтянули, стало совсем весело. Всегда в кайф, когда бацилл вдоволь. Понеслась косая в баню! Днем воюют, ночью с батончиками и промокашками в шатрах отрываются.

— Весело жили, — сказал один из воров Дема Рыжий. — Эх, в натуре, ни талонов, ни прокуратуры!

— Там тоже не сладко было, — возразил ему второй вор, которого звали Саней Козырем. — Хорошо там, где нас нет! Толкай дальше!

— Осада, в натуре, шла больше года, — продолжил Богунский. — Антиохийский эмир приобрел кента в лице сельджукского бобра — султана Баркярока, и тот подогнал ему моссульского эмира Кеборгу с армией в двести тысяч гавриков. Если бы тому удалось соединиться с осажденными пацанами, мандец бы пришел крестам. Пришлось бы идти под мусульманский венец. Но тут один армян, желая ответить эмиру за оскорбления, борзанул и предложил Боэмунду сдать башню. Не знаю, что там было, за ноги я армяна не держал, но эмир его за что-то опустил. Нравы тогда были крутые. Черной водичкой, когда плетня на небе не было, кресты прошли по горным тропинкам к башне, которой командовал обиженный армянин. На рассвете они взяли горожан за пищик