Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

прав. Он как в воду глядел. Утром, включив маленький телевизор «Сапфир», что стоял у него на холодильнике, вместо новостей Равиль увидел «Лебединое озеро». Этот балет всегда показывали, когда в стране что-то случалось. Равиль посидел немного, потом сменил форму на тренировочный костюм, надел шлепанцы и прошел в прачечную, где в клубах вонючего пара на мгновение мелькнула красная морда вольнонаемного Ковалева.

— Витек, — крикнул в облако пара Равиль. — Что там стряслось?

— Чего? — не понял вольнонаемный. — Это ты, что ль, Равиль?

— Да я, я, — с досадой вошел в клубы плотного пара контролер. — Я спрашиваю, что там случилось? У меня по телевизору один балет.

— Да на воле везде сейчас сплошной балет, — злобно плюнул вольнонаемный. — Посиди немного, сам услышишь — в Кремле ГКЧП какой-то гужуется, а Горбач у себя на даче узником совести сидит.

— А кто ж вместо него? — поинтересовался Равиль.

— А хрен его знает, — проорал Ковалев. — Я известия глянуть не успел, на работу бежать надо. Их там человек девять. Сидят за одним длинным столом, как хунта какая. Вроде и обращение зачитывали, только я уже из дома ушел. Сам не слышал, а в трамвае говорили.

Равиль подумал.

Может, все происходившее и к лучшему было. Разболтался народ, в демократию играть начал, пидарасы на экраны повылазили, стали всех учить, как жить дальше. Надо бы немного гаечки прикрутить, мозги разным говорунам вправить, а то ведь зеки лезут во все дырки, учить начинают, понимаешь, народ, как ему жить. Поэтому Равиль чрезвычайное положение если и не приветствовал, то отнесся к нему на манер партийных секретарей из Средней Азии — с настороженным любопытством и надеждой, что старые привычные времена все-таки уйдут, а новые смутные не наступят. Он вернулся к себе, включил телевизор и стал смотреть балет в ожидании новостей. Новости особо не задержались, но, посмотрев на руки Янаева, Равиль понял, что у власти ГКЧП, к сожалению, не удержится. Руки у Янаева дрожали, словно он воровал или весь день рукоблудием занимался. А гордые слова Янаева о том, что с женой он настоящий мужик, навели его на печальные мысли по поводу рулящих страной людей.

Он поспал, проснулся, искупался в душе прачечной, поговорил с вольнонаемным Ковалевым о перспективах путча, потом поиграл в домино с солдатиками из полка внутренних войск, охранявшими изолятор, потом пошел к себе, написал письмо родителям, включил телевизор.

Путч шел на убыль. Заговорщики полетели в Форос, их уже искали, и никаких сомнений у Равиля не было. Раз ищут, то найдут обязательно. Так уж у нас устроено в жизни, если тебе положено отсидеть срок, то ты его обязательно отсидишь, пусть даже с некоторыми перерывами.

Он снова прогулялся и бросил письмо в почтовый ящик.

На обратном пути ему попался начальник режима майор Лямин Николай Андреевич. Лямина Равиль очень уважал, служака был майор, не то что другие — совесть не марал, чай и водку заключенным по спекулятивным ценам не носил, и вообще был справедливым и правильным человеком. У низкорослого майора был красный загривок, поросший рыжеватой шерстью, пронзительные голубые глаза и вечно изогнутые в иронической усмешке тонкие губы, словно Лямин постоянно во всем сомневался и ничему не верил.

— Ты вчера в «Б» дежурил? — остановился майор.

Стеклышки его очков загадочно поблескивали.

— Я, — сказал Равиль. — Случилось что?

— У тебя ничего, — майор подмигнул. — В противном случае тебя бы уже в оперчасть таскали. А вот у орлов наших оперативных прокол вышел — у них пацан в камере повесился. Вроде он на допросе кричал, что не при делах он, а его грузить по полной программе стали. Ты там ничего особенного вчера не видел?

— А что я должен был видеть? — насторожился Равиль и осторожным карим глазом глянул на майора.

— Всякое ночью можно увидеть, — неопределенно сказал майор. — Сам знаешь, какие сказки среди контролеров бродят!

— Не видел я ничего, — на всякий случай отказался Равиль.

Хоть Лямин в «кумовьях» не ходил, ухо с ним следовало держать востро. А спокойно у нас живет тот, кто ничего не видел, ничего не слышал, а главное — ничего никому не говорит.

— Ну, ну, — пожевал тонкие губы майор, глянул быстро по сторонам, приблизил к лицу Равиля свое и, дохнув на него табаком, сказал быстро: — Пацан, говорят, в Аукалке сидел, в той самой, которую опера под пресс-хату приспособили!

Равиль едва сохранил бесстрастное выражение лица.

Новость была неожиданная. Нет, в тюрьме самоубийство и членовредительство не редкость, на памяти Равиля один заключенный полкило гвоздей заглотил, чтобы на больничку уйти, да и всяких других случаев хватало, но вот что опера блуждающую камеру под пресс-хату приспособили, это Равиль слышал в первый раз. В любом уважающем себя изоляторе такие пресс-хаты, конечно, имелись, в них ломали самых несговорчивых и неподатливых, там обычно ссученные сидели, благосклонность начальства зарабатывали. Ну, и ломали собратьев по несчастью, если хитростью это сделать не удавалось. На памяти Равиля в начале его работы в тюрьму даже знаменитого Джабу привозили из ленинградских «Крестов». Поймали его за гнусным занятием — Джаба старушек насиловал в лесах под Сестрорецком, а свидетельниц своих развлечений старался не оставлять. Старушек он насиловал и душил, а забавы ради груди их обвисшие узлом связывал. За что его и приговорили к высшей мере наказания. Так он себе сотрудничеством с операми еще четыре года жизни отмолил. В Царицыне он был по генеральскому делу, когда начальника местного управления внутренних дел генерала Иманова посадили. Милиционеров Джаба, конечно, не колол, не по чину ему это было. Но ведь среди арестованных и гражданских хватало, без работы он не оставался. А уж о методах его Равиль был наслышан! Джабе даже отдельную камеру для работы выделили, так он в ней сидел как секретарь обкома в своем кабинете, требовал, марамыга такая, чтобы к нему без стука не заходили.

Но чтобы кто-то для этих целей блуждающую камеру использовал! Это уж ни в какие рамки не лезло, не верилось даже, чтобы кто-то из оперов на сделку с потусторонними пошел. Что же он им за эту сделку обещал, на что подписался? Даже думать об этом не хотелось. Когда договор кровью подписывается, будущего у одной из сторон нет. И Равиль точно знал, у какой именно.

Лямин уже ушел, а Равиль запоздало задумался,