Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

не зависели, от него зависел — да и то лишь в определенной мере — порядок в камере и нерушимая обязательность того, что осужденный свой срок досидит до самого освобождения, каким бы оно ни было. И каким бы крутым этот заключенный ни был, прав у него в тюрьме было с гулькин хрен, а обязанности безразмерные. Разве что ворам в законе немного полегче жилось, да и то, если они в «Белый лебедь» не попадали.

Он прошелся по коридору. Стены были грязно-зеленого цвета, цементный пол коридора в извилистых разводах от швабры. Зек существо хитромудрое, он, когда задание получает, всегда в первую очередь начинает прикидывать, как ему от поставленной задачи уклониться. Вот и здесь хитрый дневальный из обслуги поступил просто — вылил на пол несколько ведер воды, а потом шустро разогнал ее по полу шваброй. Пока пол был влажным, он казался чистым, и, лишь высыхая, являл собой образец блудливости ума того, кто его мыл. Глуп тот, кто думает, что труд заключенных может быть высокоэффективным и способствует становлению государственной экономики.

Паустовский уже сидел на рабочем месте и по своему обыкновению что-то жевал.

— Ну что, Виля? — невнятно спросил он. — Тихо?

— Тихо, — сказал Равиль и присел, бросая фуражку и дубинку на стол. — А что по телевизору?

— Боря на танке, — вздохнул Паустовский. — Чистый Владимир Ильич. Только тот — на заре и с броневичка, а этот — на закате и с танка. Я тебе так скажу, хренотень все это. Народ в строгости надо держать. Иначе забалует. А комбайнер этого не понимал, он думал, словами можно народ от стола отвлечь. Свобода голоса она, брат, для сытого желудка хороша. Анекдот слышал? — и, не дожидаясь ответа, Паустовский принялся рассказывать: — На границе с Западом, понимаешь, два воробца встречаются. Ну, один, натурально, к ним летит, а ихний к нам стремится. Ну, наш яму говорит — куда, мол, крылышки навострил? А ихний и говорит: — Да вот, говорит, гласность у вас объявили, лечу почирикать. Наш-то клювик скривил: а я, говорит, уже начирикался, мне бы сейчас чего-нибудь поклевать!

Паустовский сипло захохотал. Равиль вежливо улыбнулся.

— Вот гляди, — оборвав смех, сказал Паустовский. — А ты мне не верил. Вот он, Вечный узник-то, ишшо объявиться не успел, а уже посыпалось. И заметь, на всю страну посыпалось, а не на нашу гребаную тюрьму. Вот и не верь опосля этого в приметы!

— А по мне, — сказал Равиль, — даже хорошо, что меняется все. Нельзя было так жить. Как в болоте жили. И квакали на кухне, чтобы никто не услышал.

— Зато теперь, — мрачно сказал Паустовский, и лицо у него стало подозрительным, словно Равиль прямо на его глазах изнасилование малолетки совершал или бумажник из сумки у старушки вытаскивал. — Эра, понимаешь, свободного кваканья! От свободы говорильни еще никогда и никому хорошо не было. Ты старое время вспомни, как царь всех держал за пищик, так порядок был, а как заквакали на разные голоса, и никто этому пресечки не дал, так и случилась революция. Ты попомни, теперь самый бардак и начнется. Сначала, конечно, покричат самую малость, а потом не до криков станет — страну начнут растаскивать по карманам. Ты, Виля, еще молодой и глупый, а я тебе так скажу — все эти разговоры о свободе, они завсегда к одному сводятся — убедить всех, чтобы воровать не мешали. И отвлечь внимание от творящегося воровства. Я не удивлюсь, что они сейчас за культ личности и Берию примутся. Ты думаешь, им действительно усатенького разоблачить хочется? Хрена лысого, они просто шум поднимают, а пока народ ахать и вздыхать будет, они и оттяпают самые лучшие куски. И все дела. А остальные как бегали с голой жопой, так и будут бегать. Как Советскую власть начали устанавливать на Дону, так в начальнички разные в первую очередь не зажиточные казачки пошли, разные голодранцы и горлопаны полезли. Покричали малость для затравки, народ митинговать начал, а они под этот шумок и прихватили все доброе. А потом в коллективизацию справного мужика и вообще к ногтю прижали, — Паустовский показал желтый ноготь с траурной каймой по самому краю. — Я тебе так скажу, если где-то крик поднялся, то смотри в оба, где делят что-то рядышком.

Прапорщик безнадежно махнул рукой, отер широкой ладонью рот и рыжие усы, в которых белели какие-то крошки.

— Ладно, — сказал он. — Демокрака ты наша. Сходи в медизолятор, звонили оттуда уже, им несколько человек нужно, мальчишку вчерашнего родственникам отдавать.

А вот это уже было неприятным занятием. Равиль никогда слез не любил, а в этом случае слез и угроз обещало быть более чем достаточно. И не объяснишь людям, что сам он на себя руки наложил, михрютка этот дурной. Раз в тюрьме умер, значит — убили. И оно в какой-то мере было верным, это мнение. По своей воле в тюрьму не попадают, нет таких дураков, которые бы добровольно в камеру садились. Да и если честно, то Равиль в самоубийство не очень-то верил. Дадут заключение, что заключенный самостоятельно кони двинул, а потом глядишь — у него заточка или перо из бока торчало. Настроение у Равиля и так было неважным, а теперь и вовсе упало до самого отрицательною предела.

Через тюремный двор он шел неторопливо в надежде, что за это время и без него обойдутся.

Не обошлись.

Когда Равиль спустился в подвал, служивший тюремной больничке моргом, покончивший с собой заключенный лежал на длинном столе из дюралюминия, и около него хлопотали два смурных зека из обслуги. Ну, правильно, кому же еще покойника после всех неприятных процедур одевать. Одним резать, другим — одевать, третьим — от убитых горем и ненавистью родственников отбиваться.

Над столом с покойником парила унылая душа. Тоже верно, радоваться было абсолютно нечему, разве что... освобождению. Только ведь рано или поздно мы все освободимся. Как писал великий поэт, все в землю ляжем, все прахом будем. Обычно души были серо-серебристого цвета. Как пепел. А эта казалась мутно-серой. Душа заметила взгляд Равиля и поняла, что тот ее видит. Она еще больше помрачнела, как-то скукожилась и развела дымным подобием рук, словно говоря, видишь, как оно бывает?

У входа стояло несколько оперативников СИЗО и врач Бухалов в несвежем белом халате. Оперативники что-то втолковывали врачу, известному пьянице и прогульщику, у него даже фамилия соответствовала ежедневному