Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

бижутерия. Сами на мелочи размениваетесь и хозяев своих размениваете. А у нас... Воровать — так миллионы, а спать — так с королевами! Вот ты, — он ткнул пальцем в гопстопика, представляющего Козыря, — ты когда-нибудь с настоящей феей спал?

Гопстопик хрюкнул и прикрыл рыло картами.

— Откуда, — сказал он. — Разве феи блатхаты посещают?

Он неприязненно покосился на спящего Козыря.

— А у нас другого пути нет. Штопорнешь клиента на улице, на все бабки водки и жратвы, и на хазу — с мормышками малолетними кружиться. А феи... Не пересекаются наши дорожки, высота полета не та. Тут, братила, все как у людей — одни с манекенщицами спят на гидрокроватях, другие — больничной кушеткой с фельдшерицей довольствуются.

— А Машка-то, Машка, — хрюкнул гопстопик рыжего Демы, радостно вступая в разговор, — залучила этого лейтенантика, я сам видел, когда на железку летал.

— А что ты на вокзале делал? — ревниво вскинулся гопстопик Козыря. — Что?

— Да ты понимаешь, — замялся его собеседник, — Козырю моему еще девять лет парашу нюхать. Скучно же! Вот я и мотался поглядеть, что там и как. Ну, в смысле народа...

— Хозяина сменить собрался? — догадался гопстопик Козыря. — Ну, ты и гад! Это ведь чистое предательство, братила, самое поганое дело хозяина бросить в тяжелую минуту. Он, значит, на нарах будет париться, а ты с другим кентом на привокзальной площади кого-нибудь обувать? Нет, за такие дела наказывать надо, достукаешься, сактируют тебя по профнепригодности. Или в шкуры переведут, будешь тогда под нарами валяться, бесполезный азарт в хатах раздувать!

— Ой-ой-ой! — скривился гопстопик Демы. — Да будь у тебя возможность, ты бы сам на свободу блызнул. Предложений нет, и все дела. А если бы были хорошие предложения, твой бы Козырь давно сидел в хате и угрызениями совести терзался. Как прикинул бы, что ему почти червонец сидеть, завыл бы не хуже Ночной Совести. Слышал, как она по ночам в некоторых камерах воет?

Над ухом Равиля кто-то свирепо засопел, и по острому запаху лука Равиль понял, что это Паустовский:

— Вот суки! — ахнул прапорщик. — В карты играют!

Бес испуганно оглянулся на приоткрытый волчок, заметил человеческие глаза, ахнул и быстро скользнул в Богунского. Гопстопики стушевались, кинулись сгоряча в одно и то же тело, но для двоих оно было слишком мало.

Ругаясь между собой, гопстопики торопливо огляделись и все-таки разобрали тела. Душа Николаева покружилась над опустевшим местом, потом воровато скользнула через стену — не иначе, в медотдел подалась, посмотреть, как там фельдшерица с лейтенантом любовью занимается.

— Так ты их тоже видишь? — удивился Равиль, с уважением глядя на товарища.

Надо же, сколько общались, а Паустовский ни разу не обмолвился, что видит потусторонних. Про все говорил, политиков лаял, женщин и начальников по косточкам разбирал, о деревне говорил много и охотно, а этого не касался.

— Ну, вижу, — недовольно буркнул прапорщик. — Только незачем об этом болтать. Пошли, теперь они не скоро высунутся, боятся они нашего брата.

Они вернулись к себе. Чайник, поставленный Паустовским на плитку в начале обхода, уже закипел и сейчас гневно фырчал, спуская пар.

— Их и некоторые другие видят, — хмуро объяснял прапорщик. — Только помалкивают. Скажешь кому, от службы отстранят, к докторам отправят, чтобы те твоим глюкам диагноз поставили. А оно надо? А что бесы да нечисть разная, так тут понятно все, откеда здесь ангелу, скажем, взяться? Тюрьма, она и есть тюрьма. В ней не святые сидят. Они, может, и не подозревают, что на подсознательном уровне с разной нечистью якшаются. А с другой стороны, кто с ними общаться будет?

Он разлил по большим эмалированным кружкам черный чай, чуть уступающий по густоте чифирю, сделал осторожный глоток и одобрительно поморщился.

— Такие дела, — уже более добрым голосом сказал он. — Видел, как мыши пауками прикидываются? Я попервам паниковал страшно, пока не понял, что к чему. А спрашивать стыдно было, да и думал я, что одному мне все это мерещится, думал, завихрения какие у меня в голове.

Они попили чай, посудачили немного о сверхъестественном.

— Тут, брат, порой такое случается, — рассказывал Паустовский. — Про Шкуру знаешь? И не видел никогда? Коварная штука. Иной раз смотришь в камеру, а там под шконкой что то светлеется, на вид шкура свиная, щетинистая такая. Как увидишь, все, значит, хана ее обитателям. Теперь в азартные игры кинутся, пока в пух и прах не проиграются. А карточный проигрыш в неволе штука страшная, здесь, если проигрыш вовремя не отдашь, можешь очень серьезно пострадать. И опустить могут, и даже на ножик поставить. А Шкуре что, сделала свое черное дело и в другое место подалась. Вот так, Виля.

Он долил в свою кружку чая, сделал несколько глотков. Лицо его покраснело и покрылось испариной. Над столом появилась ликующая душа убийцы. Душа ухмылялась, делая непристойные жесты, потом сунула один палец в рот и оттянула щеку. Тут и гадать не стоило, что баталия в медотделе была в полном разгаре. Покуражившись немного, душа Николаева снова скользнула в стену — досматривать полетела.

— По Вечного узника ты слышал, — продолжил он. — А еще есть Неугомонный Беглец. Он послабже узника будет, но если показываться начнет, мало никому не покажется. Побеги один за одним сыпаться начинают, порой даже те бегут, у которых срок через месяц заканчивается. Ну, спрашивают его потом: какого хрена побег? А он и объяснить ничего не может. А что там объяснять? Беглец поманил.

— Гуняев приходил? — спросил Равиль.

От крепкого чая немного кружилась голова и по жилам побежало тепло.

— Приходил, — сказал прапорщик. — Задницу свою прикрыть хочет, свидетели ему нужны. Чует кошка, чье мясо съела. Если в этом деле разбираться станут, у нашего майора одна дорожка — в народное хозяйство. А он за годы службы от работы отвык. А то ведь и посадить могут, чтоб других малость попугать и общественности дать пар выпустить.

— А пацан не при делах был, — сказал Равиль с горечью. — Без вины его к нам законопатили.

— Все может быть, — равнодушно согласился Паустовский. — Только за это не Гуняеву ответ держать. Небось, постановленье прокурор подписывал, улики считал, да просчитался. Знаешь, я вот думаю, коли загробный мир есть, то у них в Аду своя зона имеется. Ох,