Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

А раз объявили гражданские свободы, то на сцену сразу же полез уголовник. А как же, нешто мы хуже других людей? Да и Иосиф Виссарионович в этом плане здорово помог — это же надо было додуматься, интеллигентов в тюрьмы за инакомыслие сажать! Удивительно ли, что эти интеллигенты там нахватались ненужного и вредного? И опять в народе проснулась большая и любопытная обезьяна. В нашу жизнь буром полезла лагерная жизнь со всей ее нехитрой философией и атрибутами. По телевизору и радиоприемникам разухабисто гремят «Мурки» и «Гоп-стопы», жизнь пошла исключительно по понятиям, нашу речь переполняет блатной жаргон, да и сама страна похожа на лагерь с его натуробменом и шагом влево-вправо. Даже демократия у нас больше похожа на лагерный режим — наверху паханы, рядом с ними шестерки-блюдолизы, начальник лагеря справедлив и демократичен, обещает всех в сортире мочить. О Государственной думе и говорить не приходится — едва ли не каждый шестой судим за какое-нибудь преступление или готовится за него сесть, но пока по возможности прикрывается депутатской неприкосновенностью, а уж изъясняются они так, что только посидевший срок в лагере их понять может. Рассуждают о понятиях, играют на понтах, пальцы веером, то их заказывают, а иной раз и мочат, то в непонятки играют. Дошло до того, что в Государственной думе свои «чушки», как в лагере, объявились. А про петухов и говорить не приходится, только если они в лагере изгоями числятся, то в думе ходят в авторитетах, пальцы гнут и кукарекают громче всех.

Тюрьма мироподобна — говаривал Солженицын. Все, что происходит в большом мире, неизбежно находит свое отражение в мире лагерном — ведь состоит он из тех же людей, что и вольное общество, только свобода передвижения у них временно и пространственно ограничена.

У Равиля на этот счет была своя теория. Да не тюрьма, уважаемый Александр Исаевич, это мир построен по образу и подобию тюрьмы. Свобода передвижения ограничена у всех. Только один не смеет переступить колючую проволоку и сигнальную охранную систему «Роза», другой ограничен своим городом или селом, у третьего свобода перемещения заканчивается у спиралей Бруно и полосатых шлагбаумов границы, а четвертый свободно перемещается по всей Земле, но бессилен шагнуть за ее пределы. Если уж честно говорить, то первый человек на Земле тоже узником был в Эдеме, шаг влево, шаг вправо, запретные плоды и все такое. Изгнание выглядело освобождением. Только Адам, как всякий узник, уже привык к своему закрытому маленькому мирку, а потому боялся воли.

А если мир подобен тюрьме, то кто и с кого берет пример?

И еще одно наблюдение сделал Равиль. В жизнь свободных людей неотвратимо входили лагерные понятия.

В последнее время общество вообще жило не по законам, а по понятиям. И разговаривать оно уже начало на лагерном жаргоне. А что означало одно — лагерь неудержимо надвигался на свободное общество, и общество в этом единоборстве проигрывало. Поэтому Равиль считал, что жизнь ставит в лагере эксперимент, и в случае успеха распространяет лагерные уложения на все общество.

И еще он считал, что в любой нации есть свои активные элементы, способные на решительные действия. Вот зеки именно таким элементом и были. Возьмем, к примеру, неандертальцев и кроманьонцев. Вторые были более активными, вот и сжили они неандертальцев с лица земли. И зеки были куда более способны на активные действия, чем, скажем, спившийся комбайнер из какой-нибудь Курбановки, который уже и по бабам не ходил, ему все заменял стакан «портвейна» или прочей бурды. Конечно, зеки тоже пили, но они хоть изредка сидели в своей тюрьме, где к ним приходили минуты просветления. А тракторист безвылазно пахал в своей Курбановке, где светлых минут и отдыха от спиртного не предвиделось. Был лишь каторжный труд на благо неведомого того парня, а плоды этого труда хранились в не менее неведомых закромах.

Неудивительно, что и на воле лагерная философия одерживала постоянные победы, медленно превращая мир в большое подобие лагеря.

Разговаривать уже начали исключительно на фене, для тех, кто ее не знал и потому пользовался обычной речью, уже выпускались бесчисленные словари воровского жаргона, которые на полках в книжных магазинах стояли рядом со словарями Даля и Ожегова.

Однажды во время одной из своих вылазок в город Равиль сам слышал разговор двух детишек в песочнице, устроенной в городском саду. Детишки играли в банкира и бизнесмена.

— Ты это... кредит мне давай, — говорил деловитый бизнесмен, подтягивая трусики. — У меня партия говядины из Англии намечается.

— Не дам, — тоненько возражал банкир, лепя куличи из песка. — Там коровки болеют, у них бешенство, они людей кусают!

— А мне надо! — настаивал бизнесмен, ногой наступая на банкирский куличок.

— Ты меня кинуть хочешь?! — догадался банкир, ревниво исправляя разрушение. — А у меня крыша, знаешь какая?

— Ты кредит давай, — требовал бизнесмен, сжимая кулачки. — А потом наши крыши стрелку набьют и выяснят, кто из них круче.

— Ладно, — уступил малолетний банкир и отставил ведерко. — Только про откат не забудь. И запомни, если ты меня кинешь, я тебя сразу же закажу!

Миленький разговорчик! Дети обстоятельно готовились к своему будущему взрослению.

Странное дело, но, работая и практически живя в изолированном мире тюрьмы, Равиль никак не мог привыкнуть к ее странным обычаям и косноязычному бредовому языку. Говорят, что блатной жаргон возник из языка офеней — коробейников, которые ходили с торговлей по городам и весям, а чтобы их никто не понимал, придумали собственный язык, в котором часть слов произносилась задом наперед, а еще одна часть была придумана самими офенями. Таким образом, язык и сама жизнь офеней были неестественно изогнуты применительно к их нелегкой жизни, в которой все было не как у людей. Воры тоже особая категория людей, и уж меньше всего им хочется, чтобы их разговоры понимали другие. Но остальные-то какого черта? А уж тем более люди, которым Аллах велел жить на свободе.

Родственнички у самоубийцы оказались еще те. Только присутствие вооруженных конвойников удерживало их от дерзких поступков. Зато уж в словах они не стеснялись! И угрозы сыпались, как из ведра, и пожелания самые разнообразные — от обыденных до самых невероятных. Равиль смотрел на них и пытался заставить себя думать, что у таких людей