Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

власть войдут, нас всех к стенке поставят. Нет, поначалу им не до нас будет, поначалу они, как в тридцать седьмом, своих политических оппонентов искоренять будут, а как с ним покончат, так и до нас доберутся. Сколько при лысом постреляли правильных бродяг? Вора в законе найти невозможно было!

— Что ты, дружочек, — улыбчиво затряс пухлыми щеками Богунский. — Они и после революции с блатным миром не справились, а тогда они были, ты уж мне поверь, куда кровожаднее и беспощаднее. Хрущ — исключение, это он по дури фокус выкинул. И все равно ведь не справился. А сейчас — дудки, сейчас они зажирели, они и переворот-то свой затеяли с трясущимися руками, не справятся они, скинут их к чертовой матери. Революции делают романтики. А откуда среди этих романтикам взяться? Они же к спецпайкам и распределителям привыкли, им постоянное руководство нужно, они на верха оглядываются, так что, когда до крови дело дойдет, они просто не смогут ее пролить, кишка тонка.

Он почесал ногу, искусанную ночными клопами, и, наклонившись, тихо сказал:

— Тут звон идет по камерам, на днях в тюрьме Вечный узник объявился. А это, мой хороший, серьезные неприятности вертухаям обещает.

— Физдешь все это, — лениво сказал Козырь. — Нет никакого Вечного узника, это интеллигенты придумали, которым западло и скучно просто так на мамке чалиться.

— Ты еще скажи, что Аукалки нет, — мрачно отозвался Богунский. — Я сам однажды в камере с одним сидел, он в Аукалке семь дней отбарабанил. Так у него волосы белые были. А ему всего тридцать два. Вот так. И как я его ни тянул, словечка не вымолвил. Даже погладиться не давал, седина дыбом вставала.

— Аукалка, может, и есть, — подумав, согласился Козырь. — Только я думаю, там менты орудуют. Вот они и есть та самая нечистая сила, а больше там никого нет. Менты там бродяг прессуют, менты! А все остальное это... как ее? А?

— Декорация, — осторожно подсказал Богунский и скривился.

— Точно, — сказал Дема Рыжий. — А потом разные интеллигентики начитаются разной хренотени, вот и стараются в крытке романтику найти. Какая, на хрен, романтика, когда параша под боком благоухает! Это у нас еще хорошо, а в других камерах вообще давка, там к окну очередь занимают, потому как по такой жаре в хате дышать нечем. По мне, братва, без разницы, какие козлики на воле верх одержат. Нам легче не будет. Скорее бы конвой да на зону отправиться.

Ты, Богун, не отвлекайся, давай трави. На чем ты вчера остановился?

Равилю было интересно послушать очередной рассказ Богунского о крестоносцах, только вот времени не хватало. С Богунским он был полностью согласен — как ни жаль, а придется этим самым гэкачепистам карты сдавать. Кишка у них была тонка, решительности не хватало. Если уж начал порядок наводить, то делать это всегда следует жесткой рукой. Как спецназ, когда в тюряге бунтовать начинают. Так рыла чистят, так ребра считают, что потом в камерах полгода тишина и стоны. А эти словно работ Владимира Ильича не читали.

Он прошелся по коридору, лениво заглядывая в камеры.

В общей камере человек на двадцать сидел слепой. Сидел он за оказанное им сопротивление работникам милиции, хотя на слепого самурая ну никак не тянул. Но в документах так и было сказано — «за сопротивление работникам милиции». Сам слепой рассказывал об этом так: «Сидим мы в общаге, выпили, закусываем, разговор производственный затянули. Я потянулся за бутылкой, сам знаешь, у нас слепых память хорошая, а бутылки нет. Я спрашиваю своих мужиков — кто снаглел? Тут откуда-то сбоку мне наглым и противным голосом отвечают: «Ну я, а что?» Мне бы, дураку, смикитить, что голос незнакомый и пахнет от говорящего сапогом. Да мы уже дали хорошо, вот я на голос и врезал. А он хоть и зрячий, а не сманеврировал. Слышу, бутылка об пол — блямм! Ну, я его на звук еще ногой. Тут меня и повязали. Адвокат крутит, что не было никакого сопротивления, обознатушки вышли. А менты, суки, в один голос: какие, мол, обознатушки, мы же в форме были! Мы ему удостоверения показывали! Мы ему кричали! Но ведь брешут, никто мне не говорил, что в комнаты менты. Может, конечно, они и в форме были, может, и удостоверения передо мной открывали... Я же этого не видел! А словам бы я не поверил, милиционер со стола бутылку брать не стал бы!

Мне говорят, у мента, которому я звезданул, сотрясение головного мозга случилось. Ну, ты мне скажи, откуда у такого дебила мозги? Кость у него там! Через неделю на суд. Как ты думаешь, судьи у нас нормальные? Они хоть понимают, что слепому удостоверение показывать без толку?

— Судьи у нас классные, — сказал кто-то из сокамерников. — Тут до тебя один глухонемой сидел. Так ему в обвинительном заключении черным по белому написали: не обращая внимания на уговоры сотрудников милиции, грубо и цинично выражался нецензурной бранью. И впаяли бедолаге два года общака!

— Интересно, — сказал слепой. — Это как же он выражался? Жестами что ли?

— Может, и жестами, — сказал тот же сокамерник. — А на его беду среди ментов переводчик был, который с глухонемого переводил.

Слепой посидел, подумал немного, печально склонив лобастую голову набок. Невидящие глаза слепого ясно и безмятежно смотрели на собеседника.

— Мне-то все равно, — сказал он печально. — На лесоповал не пошлют, да и бревна таскать не заставят. Комнату жалко, такая она у меня была, просто душа отдыхала — все под рукой, искать ничего не надо.

Равиль покачал головой. Кого только не было в тюрьме, кто только сюда не попадал. Некоторых и виновными-то назвать было нельзя, язык не поворачивался. Нет, грехи, конечно, были, но такие мелкие, что их и в микроскоп разглядеть было трудновато на фоне разворачивающейся вакханалии всеобщего воровства и заказных убийств. Интересное дело, он и раньше замечал, что жулики в тюрьме сидят средние, а некоторые даже и ни за что. Гуманные суды отпускали тех, кто должен был сидеть в обязательном порядке, а тех, кому надо было пальчиком погрозить или задницу расписать разноцветными узорами, тех суд карал беспощадно, карал безжалостно, а уж срока отмерял такие, что Равиль только вздыхал. Но если суд так решил, то его ли собачье дело было с этим не соглашаться? От него срока