Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

На экране Семён Величко объяснял что-то двум лекарям из тех кто прибился к нему. Его лицо — бледное, измученное, но сосредоточенное — было обращено к импровизированному «планшету». Руки двигались быстро, уверенно, указывая на записи.

Он понял. Наконец-то понял.

— Двуногий, — голос Фырка был одобрительным. — Твой птенец оперяется. Медленно, но верно.

— Не так медленно, как я боялся. И не так быстро, как хотелось бы.

Барон фон Штальберг стоял рядом, буквально прилипнув к экрану. Его энтузиазм за три часа ничуть не угас — если что, только усилился. Он напоминал ребёнка в цирке, который не может решить, на какой аттракцион смотреть.

— Разумовский! — он повернулся ко мне с горящими глазами. — Давайте делать ставки! На кого ставите? Кто выиграет?

— Это не скачки, барон.

— Но принцип тот же! Фавориты, аутсайдеры, тёмные лошадки… — он потёр руки. — Мой фаворит — вон тот военный, Тарасов. Видели, как он оцепил зону? Как организовал людей? Железная хватка!

Я посмотрел на экран, где майор Тарасов раздавал указания своей «бригаде». Действительно, впечатляет. За три часа он превратил хаос в подобие военного госпиталя — с зонами сортировки, постами наблюдения, чёткой иерархией командования.

— Тарасов — отличный организатор, — согласился я. — Прирождённый лидер. В полевых условиях, при массовых потерях — незаменим. Но…

— Но?

— Он не диагност. Он управленец. Он умеет распределять ресурсы, но не умеет видеть то, что скрыто. Посмотрите — он организовал сортировку по тяжести состояния, но не по типу заболевания. Он лечит симптомы, а не ищет причину.

Барон нахмурился.

— И что в этом плохого?

— Ничего, если вы хотите полевой госпиталь. Всё, если вы хотите диагностический центр.

Я переключил камеру на другой экран.

— А вот посмотрите сюда.

На экране появился пожилой мужчина — лет шестидесяти, может, больше. Невысокий, коренастый, с морщинистым лицом и хитрыми глазами. Он стоял в углу, прислонившись к стене, и… ничего не делал. Просто стоял и смотрел.

— Захар Коровин, — я сверился со списком на планшете. — Шестьдесят три года. Из глухой деревни в Иркутской губернии. Сельский лекарь, работает один на три посёлка. Ни званий, ни наград, ни публикаций. Образование — среднее медицинское училище, окончил сорок лет назад.

— И что он делает? — барон прищурился. — Стоит столбом?

— Наблюдает.

Я увеличил изображение. Лицо Коровина было спокойным, почти умиротворённым. Никакой паники, никакого страха, никакой суеты. Он смотрел на происходящее вокруг с выражением человека, который смотрит интересный спектакль.

— Видите его глаза? — спросил я. — Он не паникует. Он наслаждается. Он уже всё понял.

— Откуда вы знаете?

— Смотрите на его руки.

Коровин держал в руках маленький блокнот — потрёпанный, замусоленный, явно служивший ему много лет. Время от времени он делал в нём короткие пометки, не сводя глаз с «пациентов».

— Он не бегает, не суетится, не пытается всех спасти, — продолжил я. — Стоит в точке, откуда видит весь зал. И записывает. Не симптомы — он даже не подходит к больным. Он записывает паттерны. Кто к кому подходит. Какие группы формируются. Как люди реагируют на стресс.

— И что это даёт?

— Это даёт понимание системы. Он не лечит, а анализирует. И, готов поспорить, через час он выдаст нам отчёт, который будет точнее, чем у большинства.

Барон посмотрел на меня с новым уважением.

— Вы умеете видеть людей, Разумовский.

— Это моя работа.

— Скромность тебе не идёт, двуногий, — Фырк хмыкнул. — Ты наслаждаешься этим не меньше, чем барон.

— Тщ-щ-щ. Фырк, тише.

Я переключил камеру снова.

— А вот ещё один интересный случай.

На экране появилась женщина — лет сорока пяти, с добрым лицом и полной фигурой. Она стояла у кровати «пациента», держа его за руку. От её ладони исходило слабое золотистое свечение — Искра.

— Елена Ордынская, — я снова сверился со списком. — Целитель-практик из Тулы. Специализация — болевые синдромы и спазмы. Никакого формального образования в диагностике, работает чистой интуицией.

— И что она делает?

— Лечит. Не диагностирует — именно лечит. Снимает симптомы своей Искрой.

Барон нахмурился.

— Это же нарушение условий. Они должны ставить диагнозы, а не лечить.

— Формально — да. Но посмотрите внимательнее.

Я увеличил изображение. Ордынская переходила от одного «пациента» к другому, прикладывая руки, направляя Искру. У некоторых — тех, что изображали «неврологическую» группу — спазмы действительно проходили. Мышцы расслаблялись, боль отступала.

Но у других — «абдоминальной» группы — ничего не менялось. Лихорадка не спадала, боль не уходила.

— Видите? — спросил я. — На одних её Искра работает, на других — нет. Актеры действуют по написанному нами сценарию. И она это замечает. Смотрите на её лицо.

Ордынская остановилась, нахмурившись. Её взгляд метался между двумя «пациентами» — тем, которому помогла, и тем, которому не смогла.

— Она сейчас сделает вывод, — продолжил я. — Чисто практический, без всякой теории. Если моя Искра работает на одних и не работает на других — значит, у них разные болезни. Разная природа. Разный механизм.

— И это… хорошо?

— Это блестяще. Она пришла к правильному выводу без единого анализа или теории. Чистая практика. Чистая интуиция.

Кобрук, которая до этого молча наблюдала, подала голос:

— А это что за призрак оперы в углу?

Она указала на один из экранов. Я перевёл взгляд — и почувствовал, как напряглись плечи.

Фигура в капюшоне. Всё там же, в тени, у дальней стены. Неподвижная, молчаливая, как статуя. За три часа она не сдвинулась с места ни на шаг.

— Кто это? — повторила Кобрук. — Почему он прячет лицо?

Я взял планшет и начал листать список участников.

— По номеру участника… Иванов Иван Иванович, — я нашёл нужную строчку и нахмурился. — Странно. В личном деле нет фотографии. А имя явно вымышленное. Непонятно как он сюда попал. Все приходили по приглашению. Но в целом у него есть только результаты заочного этапа.

— И как результаты?

— Блестящие. Один из лучших ответов, которые я видел. Но он просто стоит и смотрит. Уже три часа.

— Я всё ещё не вижу его ауры, — голос Фырка был напряжённым. — Это… ненормально. Очень ненормально.

— Я знаю, Фырк. Я тоже это чувствую.

— Может, он парализован страхом?