"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Пол под ногами был обычный, каменный, и мерить его верёвкой никому бы в голову не пришло. Внизу, в нижней галерее, вчера ночью кто-то мерил — двое, с иллюзий, при погашенном свете. Посмотреть туда она сегодня так и не собралась, и это лежало в ней неудобным углом, как непроверенный замок.

А ещё по этой академии ночами ходит куратор Совета. Один. Везде. И вот с этим она пока не решила, что делать: бояться или брать в расчёт.

Хуже всего было то, что чары ей ничего не покажут. Ни узла, ни шва, ни нитки — она сколько угодно может смотреть на этот шнур своим особенным зрением и не увидит ничего, кроме шнура. Плетения академии для неё не светятся. Они старше её, сделаны не руками и лежат в стенах так глубоко, что дар только пожимает плечами.

Значит, вся её защита — костяшка с гербом под сорочкой. Вещь, которую она не крала. Вещь, которую ей положили под камень.

А если он ошибся? Если жетон именной, и чары читают не «гость», а «вот этот гость»?

Она стояла и честно додумывала до конца, потому что недодуманное — монета, которую тебе непременно предъявят в самый неудобный час.

Ответа не было. Утром человек шагнул за шнур без жетона и сделался тефтелем при полусотне свидетелей. А проверить, как оно работает с чужим жетоном, можно было одним-единственным способом.

— Барышня, — сказал смотритель от окна, не поворачиваясь. — Туда нельзя.

— Я и не иду.

— Все не идут, — согласился смотритель философски. — А потом полотенца ищи.

Айра отступила от шнура на положенные два шага и сделалась скучной — так скучно, как умела: спина расслаблена, взгляд по стене, руки без дела. Скучным верят. Скучных не запоминают.

Через шнур на неё смотрел Кот.

Он сидел по ту сторону, посреди запретной галереи, точно посередине между двумя медными стойками, и вылизывал заднюю лапу с обстоятельностью существа, которому спешить некуда и объясняться не перед кем.

Айра посмотрела на него. Кот посмотрел на неё — и вернулся к лапе.

Тебе, разумеется, можно.

Ему было можно. Его в списках не было вовсе — ни в ведомостях, ни в жетонах, ни в чьей-либо памяти, кроме её собственной. Чары его, надо полагать, не то что не останавливали — они искренне держали его за часть пола.

— Я завтра тоже пройду, — сообщила она ему тихо. — Только мне придётся сложнее.

Кот перестал вылизываться и посмотрел на неё долгим, нехорошим взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, собравшегося сделать глупость и явно рассчитывающего, что его отговорят.

Отговаривать он не стал. Он вообще никогда не вмешивался — только приходил смотреть, чем кончится.

Если что, ты же меня не будешь есть? Не будешь ведь?

Кот не ответил. У него нашлось дело поинтереснее — лапа.

Лестница в западном крыле имела дурную привычку: одна ступень в ней считалась дважды.

Не то чтобы она была лишняя. Она была совершенно обыкновенная, вторая снизу, стёртая посередине, — но всякий, кто шёл по этой лестнице и считал шаги, на ней сбивался и приходил наверх с числом на единицу больше, чем спускался. Академия к этому привыкла. Ним эту лестницу ненавидела персонально и ходила в обход, через двор, даже в метель.

Айра поднималась по ней и считала нарочно, потому что это её слегка развлекало, — и на восьмой ступени столкнулась с Тевром.

Через локоть у него висел ворох чего-то белого, и нёс он его бережно, как чужое счастье.

— Воротнички, — объяснил он, не дожидаясь вопроса. — Двенадцать штук. К балу.

— Ты теперь ещё и воротничками торгуешь?

— Я не торгую, — возразил Тевр с достоинством. — У меня случайно оказалось несколько лишних. Вот и решил помочь тем, кому они нужны.

От вороха пахло крахмалом и мылом — чистым, парадным, ненастоящим запахом вещей, надеваемых раз в год.

Тевр двинулся дальше, но на третьей ступени притормозил и добавил, не оборачиваясь, другим голосом:

— Если что нужно к балу — скажи. У меня много вещей... случайно завалялось в последнее время.

И ушёл, пока она не успела ответить.

Айра посмотрела ему вслед, потом на ступеньку под ногой, потом снова вслед.

— Девять, — сообщила она ступеньке. — Я знаю, что восемь. Но пусть будет по-твоему.

После ужина она свернула не к лестнице, а к кладовой.

Уговор был позавчерашний: один танец на балу. Ним изложила его спокойно, как устройство замка, — её не пригласит никто, Айру тем более, а наука зря пропадает, — и на честное «я не умею» ответила: «Я умею за двоих». Про то, что вторую из двоих сначала придётся выучить — после ужина, каждый вечер, сколько их оставалось до бала, — в уговоре не было ни слова.

И тем не менее она здесь. Зачем-то.

Тупичок у кладовой был шириной в два человека и длиной в четыре, пахло там мешковиной и сушёными яблоками, а свет давала одна свеча, которую Ним приносила с собой и уносила обратно.

Зеркало висело на гвозде, вбитом не сегодня и явно не для зеркала.

— Опять смотришь под ноги.

— Там мои ноги.

— Они и без тебя знают, где они.

— Мне тоже хотелось бы знать.

Третий вечер. За два предыдущих Айра выяснила, что танцевать — это как ходить по карнизу: всё решается тем, куда ты смотришь, и всё портится, если начать думать. На карнизе у неё выходило лучше. На карнизе, если честно, ей и платили за это. Ну как платили. Она сама себе платила тем, что удавалось добыть.

Ним встала напротив, взяла её правую руку и положила себе на плечо — не попросила, просто положила, как кладут на место вещь, которая лежала неправильно.

— Локоть.

— Что локоть?

— Между нами должен быть локоть. Не полтора и не половина. — Ним отступила на нужное расстояние и осталась там. — Бабушка мерила. У неё была лента, с узелком.

— А у тебя?

— И у меня. — Ним достала из рукава ленту с узелком.

Айра посмотрела на ленту.

За четыре месяца Айра успела усвоить: спрашивать, откуда у Ним берутся вещи, бесполезно и немного невежливо. Вещи у Ним были.