Демонхаус - Софи Баунт

мне в губы. – Души в лимбе… они, короче, потерянные. В лесах на них охотятся астральные чудовища или демоны и похищают души на свою планету. Волаглион – демон, который для удобства создал некую тюрьму, а точнее… курятник. Души здесь – это курицы, несущие ему пропитание. Видимо, в какой-то момент он решил, что лимб ему надоел и он хочет жить в мире живых постоянно, а для этого нужен был неисчерпаемый источник. Он питается человеческим страхом, потому что страх – колоссальная энергия. И он создал это место, между миром живых и мертвых, оградил владения, нашел фамильяра, который бы следил за всем. Даже не представляю, где он умудрился взять фамильяра-человека. Гениальный демон, честное слово! Никогда не сталкивался с подобным. Он не просто пожирает души, он использует их как атомную электростанцию!

Макс до того воодушевлен и брызжет восхищением, что я не выдерживаю и фыркаю:

– Ну все, все, я понял, что ты фанатка Волаглиона. Я, так и быть, возьму для тебя автограф, когда его встречу.

– Уж не забудь! – подхватывает он.

Мы подходим к двери, созданной из разных кусков дерева, металла и стекла. На ней какие-то каракули, но видно, что это буквы, наложенные друг на друга, из которых жирнее и ярче всего выделяются три имени.

Иларий. Алиса. Шинигами.

– Шуруй к ним сам, – говорит Макс, хлопая меня по спине. – Я пойду искать выход из этой дыры.

– Ты издеваешься? Я не знаю, как их вытащить!

Я перегораживаю удирающему Максу проход.

– И я не в курсе. Помозгуешь. Просто запомни, что настоящая тюрьма – это их разум.

– Откуда ты знаешь, что Иларий не один?

– Я вижу его энергетику. Еще вопросы?

– Да! – кричу я. – Как. Его. Вытащить?!

Макс вздыхает и садится на землю, подпирает головой стену.

– Короче, друг, слушай. Когда я тебя увидел, то понял, что проблема не в отце. Да, он ее создал, но бороться тебе надо было с самим собой. Когда ты ребенок, сложно понять поступки родителей, если они психопаты. Сначала отец гладит тебя, жалеет, а потом избивает за любую провинность и называет ничтожеством. Ты считаешь, что проблема в тебе, что тебя любят тогда, когда удовлетворяешь ожидания остальных, понимаешь? Твой страх – это страх человека, которого недолюбили. А быть нелюбимым равно быть наказанным, быть неидеальным равно быть наказанным… и все в таком духе. Теперь Иларий… или кто он там. Почему он вдруг расщепился на разных людей?

Я разглядываю Макса с приоткрытым ртом.

– В тебе самом будто разные личности сидят, – констатирую я. – То как алкоголик разговариваешь, то как профессор. Если бы меня спросили вчера, я бы ответил, что ты вообще необразованный.

Макс оскорбленно ахает и вскакивает на ноги. От неожиданности я делаю шаг назад и втыкаюсь в стену, заросшую густым плющом с ярко-зелеными, угловато-лопастными листьями и синими мелкими цветочками. Тоненькие волоски на стеблях обжигают кожу даже сквозь одежду.

Я весь чешусь, пока Макс, выдернув меня из зарослей растения, весь взвивается и гордо заявляет:

– Дорогуша, у меня два высших образования! И одно в области психологии. Но эти ваши мирские дела… такая скука, хоть вешайся.

Он фыркает и отмахивается.

– Эм, ладно, – моргаю я. – Давай вернемся к Иларию… Он говорил, что над Алисой, их первой личностью, тоже издевался отец.

– Так-так. – Макс чешет свои рыжие лохмы. В астральном мире они не такие грязные, как в реальном, но торчат и пушатся, словно шерсть у испуганного кота. – Смотри, дружок. Те, кто в детстве страдал от жестокого обращения, любят прятаться от мира, скорее всего, так и произошло с Алисой. Она спряталась внутри себя, но кто-то должен был существовать, тогда пришли они…

– Кто… они?

– Другие личности, души, прошлые воплощения… не знаю! Я тоже не всевидящее око. Как человек с бумажкой психолога, я должен тебе втирать, что это один человек с диссоциативным расстройством, а как экстрасенс я не уверен. Хер знает, реальные это люди, скажем, люди из прошлого, или просто одна душа расщепилась. Мне вот кажется, что это несколько душ слепилось в одну. При жизни, может, и был один человек, который прятался от боли за другими личностями, но после смерти его душа в прямом смысле могла расщепиться и остаться связанной со своими кусками, а может, изначально в тело одного человека попало несколько душ, понимаешь? Или новые души случайно заняли тело из-за какой-то энергетической катастрофы у первородной души. Поэтому не зацикливайся на Иларии, тебе придется вытащить всех. Они – одно целое, но разные люди. Кем бы они ни были, твоя задача – объединить их. И не забывай, что у тебя мало времени. – Макс щелкает пальцами и исчезает, воскликнув на прощанье: – Чао, бамбино!

– Объяснил так объяснил!

После моего яростного крика дверь в дурдом Илария начинает звенеть стеклами между деревянных и металлических вставок, и почти с уверенностью можно утверждать, что она отреагировала на мою истерику как некое живое существо, и словно бы заревела диким зверем, вырываясь из хватки округлых камней. Похоже, все эти комнаты и есть их хозяева. Демон запирает мужчин в их собственной голове, их худших кошмарах – превращает их страхи в нечто материальное. Не знаю, смог бы я выбраться без Макса, однако ужас, который рождался при мыслях об отце, больше не покрывает льдом мои внутренности, не трескается и не режет тело до незаживающих ран, я… свободен, я будто бы свободен. Неужели то банальное обстоятельство, что я все ему высказал и отпинал, вырвало из моего подсознания кошмар всей жизни?

Нет.

Дело не только в смирении. Дело еще и… в Саре. У меня никогда не было человека, которого я боялся бы потерять больше, чем собственную жизнь.

С ее появлением все изменилось.

Она не вырвала у меня сердце, она его запустила, и я наконец-то почувствовал что-то кроме бесконечной боли и пустоты…

Глава 49

Многоликая душа

Лунный свет мягко огибает фигуру маленькой девочки, которая дрожит у мольберта. В ее руках кисть. Плотно сжимая губы, девочка аккуратно и сосредоточено рисует разноцветные линии на холсте.

Я стою с краю овального освещенного пространства – оно где-то три метра в диаметре и напоминает свет застывшего прожектора. Вокруг тьма. Ничего не разглядеть. Выйти за пределы света не получается – будто в холодное стекло врезаюсь, так что я решаю сосредоточиться на ребенке у мольберта. Эмоций на лице девочки нет, но по ее щекам текут слезы, она безмолвно плачет, и мое сердце скручивается, как тряпка,