Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Раз вы у нас на особом положении, — я не смог удержаться от лёгкой усмешки, — то и условия для вас будут особые. Вы будете работать один. Без напарника и помощи. Возможности переложить ответственность на кого-то другого не будет.

Он не отвёл взгляда. Смотрел прямо на меня — спокойно, уверенно.

— Но и оценивать вас будут вдвое строже, — продолжил я. — Любая ошибка, неточность, или промах — и вы выбываете. Без апелляций или звонков дяде. Согласны?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через весь зал. Тридцать человек, десятки журналистов все затаили дыхание, ожидая его ответа.

И тут он улыбнулся.

Не той вымученной улыбкой побеждённого, который пытается сохранить лицо. Это была улыбка человека, который принимает вызов.

— Согласен, — его голос был спокойным, почти насмешливым. — С удовольствием докажу, что вы ошиблись в своей оценке, Мастер Разумовский. И когда я выиграю этот турнир вам придётся признать это публично. Перед всеми этими камерами.

По залу прокатился шёпот. Журналисты оживились.

А я смотрел на этого человека и понимал, что ошибся.

Ошибся тогда, когда отчитывал барона за жёсткость. Этот человек не был идеалистом. Он был карьеристом. Хладнокровным, расчётливым, опасным карьеристом, который умело притворялся. Играл роль «доброго лекаря», пока это было выгодно. А когда его отсеяли — сбросил маску и показал настоящее лицо.

И он был уверен что победит. Что докажет всем, и мне в первую очередь, что он лучший.

Очевидно, что жалоба была бы в любом случае. Даже если бы барон промолчал и если бы отсев прошёл мягко, за закрытыми дверями. Лесков с самого начала планировал использовать дядю как козырь. Он не обиделся на публичное унижение — он его ждал и использовал как повод.

Но зачем? Зачем ему так нужно было вернуться в турнир? Неужели просто ради самолюбия? Или тут что-то другое?

— Этот парень опаснее, чем я думал, — Фырк был встревожен. — Он что-то задумал. Что-то, чего мы не видим.

— Знаю, Фырк. Но сейчас я ничего не могу с этим сделать. Только ждать. И смотреть.

Что ж, Лесков. Ты хочешь доказать, что я ошибся? Хочешь выиграть мой турнир? Попробуй. Я буду следить за тобой очень внимательно.

— Прессе — просьба покинуть зал на время распределения пациентов, — объявил я. — Охрана проводит вас в холл. Вас пригласят, когда всё будет готово. Там есть кофе и бутерброды.

Охрана барона начала вежливо, но настойчиво выпроваживать журналистов. Те ворчали, протестовали, пытались задавать вопросы на ходу, но против крепких ребят в чёрных костюмах их возмущение было бессильно.

Я спустился со сцены и направился к боковой двери. Мне нужно было несколько минут тишины. Несколько минут, чтобы собраться с мыслями, спланировать следующие шаги, понять, что происходит с этим чёртовым Грачом.

За кулисами меня уже ждали.

Журавлёв набросился первым едва я закрыл за собой дверь.

— Вы в своём уме, Разумовский⁈ — его лицо было белым как мел, а руки тряслись. — Называть имя заместителя министра перед прессой! Публично обвинять его племянника в кумовстве! Вы хоть понимаете, что вы сделали⁈

— Понимаю, — ответил я спокойно.

— Нет, вы не понимаете! — он замахал руками, как ветряная мельница. — Моя голова полетит! Вы понимаете? Моя голова! Лесков-старший — серьёзный человек, у него связи везде, он не простит такого унижения! Завтра все газеты напечатают… а послезавтра меня вызовут в столицу… и я…

— Аркадий Платонович, — перебил я. — Успокойтесь. Выпейте воды. Сядьте.

Он осёкся, посмотрел на меня дикими глазами и вдруг как-то сдулся. Опустился на ближайший стул, вытер платком испарину со лба.

Барон стоял чуть в стороне, нервно теребя золотую запонку на манжете. Его лицо было мрачным, сосредоточенным.

— Илья, — он заговорил тихо, почти примирительно, — может, не стоило так… Это высокая политика. Замминистра — серьёзная фигура. Он не из тех, кто прощает публичные унижения.

— И что вы предлагаете? — я повернулся к нему. — Извиниться? Упасть на колени и молить о пощаде?

— Нет, но…

— Но что?

Он замолчал. Не знал, что сказать.

Я ждал, пока они выговорятся. Пока выплеснут свой страх и возмущение. Журавлёв бормотал что-то про «конец карьеры» и «политическое самоубийство». Барон мрачнел и теребил запонку.

Когда они наконец замолчали, я заговорил:

— Это вы меня уговаривали продолжить. Забыли?

Оба вздрогнули.

— Вы оба стояли в той комнате и убеждали меня прогнуться. «Прогнись, Илья». «Это политика, Илья». «Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну». Ваши слова, барон. Дословно.

Штальберг открыл рот, чтобы возразить, и закрыл.

— А теперь, — продолжил я, делая шаг вперёд, — когда я начал играть по тем правилам, которые вы сами установили, вы испугались? Когда я использовал прессу, которую они привели как оружие против меня. Вы решили, что я зашёл слишком далеко?

— Но вы же назвали имя замминистра! — Журавлёв снова вскочил. — Публично! Перед камерами!

— Именно. Потому что теперь Лесков-старший не может тихо прикрыть турнир и надавить через бюрократические каналы. Вся Империя смотрит. Она ждёт. Если он сейчас закроет турнир — это будет выглядеть как месть. Подтверждение того, что я сказал правду.

Я посмотрел на этих двух взрослых мужчин, которые дрожали за свою репутацию.

— Соберитесь! Оба! Немедленно! Прекратите дрожать и начните выполнять свою работу!

Они вздрогнули. Журавлёв даже отступил на шаг.

Хорошо. Пусть боятся меня больше, чем замминистра. Так будет проще управлять ситуацией.

— Аркадий Платонович, — я подошёл к нему вплотную. — На вас связь с Гильдией. Держите руку на пульсе. Любой звонок сверху, любой намёк на проблемы — немедленно докладываете мне. Лично. В любое время дня и ночи. Понятно?

Он нервно сглотнул и кивнул.

— И да, — добавил я, — придётся вам задержаться в Муроме. Раз уж приехали с таким шумом побудьте до конца. Надеюсь, гостиница барона достаточно комфортна для вашего статуса?

Он открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и промолчал. Только снова кивнул.

— Барон, — я повернулся к Штальбергу. — Ваша охрана берёт на себя прессу. Полный контроль. Впускать и выпускать из зала только по моей команде. Никаких несанкционированных интервью с участниками. Никаких «случайных» встреч в коридорах. Журналисты видят только то, что я им позволю видеть.

— Понял,