"Фантастика 2026-103". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Олегович Баженов

глаза у него стали прежними, сосредоточенными и спокойными. – Пресветлая госпожа… Омилия. Я понимаю, что вам сейчас приходится нелегко. Размолвка с матерью тяжелее любой другой. Я знаю, вы – преданная дочь. Знаю, что холодность пресветлой владетельницы мучает вас. И знаю, что вас может… смущать то, насколько близок служитель Харстед к вашей матери. Но он – глава всех храмов Мира и Души. Он не стал бы делиться вашими тайнами… Мир и Душа никогда не простят такое прегрешение даже самому ревностному своему служителю.

«Если ты и вправду веришь в это, возможно, толку от тебя будет меньше, чем я рассчитывала».

Но в его взгляде снова появилось что-то – какой-то проблеск, утвердивший Омилию в ощущении, что служитель не хуже неё понимает, о чём говорит.

– И всё-таки я привыкла делиться своими мыслями с вами. И… вы правы, мне нужна ваша помощь. Пока что я не слишком понимаю суть… миссии служителей Мира и Души, которая отправилась с нами в путь. Но служитель Харстед давал понять, что рассчитывает на мою… вовлечённость. Мне хотелось верить, что вы послужите… посредником между мной и им. Так мне будет спокойнее. Вы понимаете, о чём я?

Маттерсон медленно кивнул:

– Более чем, Омилия. Полагаю, для вас не секрет, что мы со служителем Харстедом… не друзья. Но мы служим одному делу. Я надеюсь, что сумею найти правильные слова, чтобы сделать ваши обязанности перед ним и храмом… не слишком обременительными.

Омилия едва сдержала вздох облегчения.

– Благодарю вас. Я и в самом деле не люблю большие сборища… и если моё участие в миссии можно будет заменить уединёнными беседами с вами… это было бы прекрасно.

«Или не с вами – но об этом позже, или я его спугну. Но после… он поможет мне, а я – ему. Зачем иначе ему было сближаться со мной, если не ради расположения одной из Химмельнов?»

– Я понял вас. Я постараюсь помочь настолько, насколько позволит долг перед теми, кто выше вас или меня. И… спасибо, Омилия.

– За что же?

– За ваше доверие, – просто ответил он. – Даже ради него я не пошёл бы на то, что счёл бы неправедным, но я признателен, что вы меня им наделили.

«Не пошёл бы? Ладно, это узнаем позже».

В собственных мыслях Омилия узнала отзвуки голоса Кораделы и поморщилась. Никуда ей от этого не деться – отменяй ли слежки, пытайся ли забыть о том, откуда пришла…

Служитель Маттерсон слегка поклонился – но не покинул кресла.

– Омилия, как вы? Я не имел возможности спросить до сих пор, но знаю, что, улетая, вы так и не примирились с матерью.

– Это так, – с трудом проговорила Омилия. – Но я была не против помириться. Просто…

– Владетельница не стала делать первый шаг, а вы желали этого, – сказал тихо служитель Маттерсон. – Я понимаю. Это тяжело. Знаете, я ведь не всегда был служителем. Когда-то, как и все, – просто мальчишкой, у которого были отец и мать. Наш скромный дом не сравнился бы с блеском и богатством Химмельгардта, но родительские чувства одинаковы и среди золота замков, и под крышей бедняка.

«Всё так. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – интересно, догадываешься ли, что я наводила справки, или веришь в моё искреннее стремление заслужить искупление?»

– Моя мать долго не могла принять, что я выбрал служение. Мы не говорили больше двух лет…

– Больше двух лет? – Она попыталась представить это – и не смогла. – Так долго? Это из-за того, что вы уехали в столицу, служитель?

– Нет. Дело было не в этом. Непонимание прокладывает куда более глубокую пропасть между людьми, чем расстояние. Моя мать хотела для меня счастья, о котором мечтала сама, – семьи, и детей, и земли, и дома неподалёку от её собственного. Отец выбрал сторону матери, потому что она оставалась с ним, а я уезжал. Мой старый наставник не раз приходил беседовать с ними, но даже он оказался бессилен перед её обидой – а ведь мои родители чтят Мир и Душу не меньше меня самого.

– Но после… вы помирились, так?

– Да, – сказал он. – Конечно. Рано или поздно любая обида проходит, Омилия. Для матери нет никого ближе и дороже, чем её дитя… Но порой дитя может оказаться сильнее матери. Именно я пришёл к матери ради примирения, молил её о прощении – потому что это то, чему учат нас Мир и Душа.

– Но вы не были ни в чём виноваты.

– Не был. Но какое это имеет значение, если страдает тот, кого любишь?

Закат за окном угас, и стало темно. Омилия подкрутила валовую лампу у кровати, и каюту залило неяркое голубое сияние, в котором лицо Маттерсона показалось ей вдруг моложе. На миг она увидела в нём того юного и упрямого служителя, что явился, переступив через гордость, в родительский дом.

– Вы тоже примиритесь с матерью, – сказал он. – Не сомневайтесь в этом. Но сейчас вам тяжело – я понимаю это. Бо́льшая часть груза всегда ложится на более сильного. Слабый утешится сознанием нанесённой ему обиды.

Имел ли он в виду, что именно Корадела была более слабой? Корадела всегда была для Омилии коварной, опасной, умной… Но никогда прежде Омилия не думала о матери как о слабой.

Служитель Маттерсон кивнул:

– Да, Омилия. Вы не должны злиться на того, кто столь сильно держится за власть… оттого, что больше ему не за что держаться. Однажды вы станете поистине достойной правительницей. И тогда душа вашей матери наконец обретёт покой. Она увидит, что именно вы, ваша мудрость – то, ради чего ей стоило страдать и стараться.

– Сейчас я вовсе не чувствую себя мудрой или достойной, – пробормотала Омилия.

Ей стало неловко. Она привыкла к льстивым речам, но Маттерсон говорил спокойно и просто, как будто делился с ней мыслями о ком-то третьем, постороннем.

– Постоянно сомневаться в себе – качество достойного. И… Омилия. Я знаю, что разлад с матерью не единственное, что вас ранит. Мы никогда не говорили об этом… но я хочу, чтобы вы знали: я понимаю ваши чувства. Я был бы рад помочь вам, если бы это было возможно.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Первая любовь ведома и служителю, – мягко сказал он. – Да, как служитель я посвятил всего себя Миру и Душе и моя первая любовь осталась последней. Но и я знаю, каково это – носить в сердце нечто хрупкое и драгоценное. Вы – отважная, преданная девушка, и вы многим пожертвовали ради