Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Штерн поднял руки. Ладони вверх, пальцы растопырены, поза человека, сдающегося властям. Но на лице не было ни страха, ни растерянности. Только улыбка. Та самая, тонкая, расчётливая, с которой он вёл весь этот разговор, и от которой по спине ползло ощущение, что я чего-то не учёл.

— Ну вот и всё, инженер, — сказал он негромко, повернувшись ко мне. Голос был почти ласковым. — Доигрался. Трибунал, это лучшее, что тебе светит.

Солдаты рассредоточились по залу, занимая позиции у стен, у пульта, у проёма выгула. Профессионально, чётко, как на учениях. Кто-то из них шлёпал сапогами по пене, кто-то перешагивал лужи и другие препятствия, но стволы не дрожали, и красные точки не соскальзывали с целей.

Потом расступились.

Между двумя шеренгами, как по коридору, прошёл офицер. Я узнал его сразу, ещё до того, как свет аварийных ламп упал на жёсткое лицо с рубленым шрамом через левую бровь. Короткий ёжик седых волос, колючие светлые глаза, квадратная челюсть, посаженная на шею, которая росла прямо из плеч, без видимого перехода. Тот самый майор с плаца. Только без экзоскелета, в обычной полевой форме с закатанными по локоть рукавами, обнажавшими предплечья, покрытые старыми белёсыми шрамами.

Он шёл по залу, не глядя по сторонам. Сапоги месили пену, оставляя глубокие следы. Взгляд был направлен вперёд, на меня, и в этом взгляде не было ни суеты, ни спешки. Так идёт человек, который точно знает, куда и зачем, и кого он найдёт в конце пути.

Остановился в двух метрах. Посмотрел на пистолет в моей руке. Потом на Шнурка, вцепившегося в мою ногу. Потом на Алису, бледную и растрепанную. Потом на Штерна, стоящего с поднятыми руками и улыбкой победителя.

Сплюнул на пол. Прямо в пену, и плевок пробил белую массу, оставив тёмную дырку.

Подошёл вплотную. Ко мне. Игнорируя пистолет, который всё ещё был у меня в руке и который на таком расстоянии мог прошить его насквозь, если бы я нажал на спуск.

Он знал, что не нажму. Я знал, что он знает. Такие вещи не объясняются, а считываются, одним взглядом, в ту долю секунды, когда два человека решают, воевать им или разговаривать.

Он встал так близко, что я чувствовал запах мокрой ткани, табака и оружейной смазки. Светлые глаза смотрели в мои снизу вверх, потому что «Трактор» был выше, но давление этого взгляда шло сверху, тяжёлое, каменное, и я понял, что передо мной стоит человек, который привык, чтобы от его взгляда люди делали шаг назад.

Я не сделал.

Виктор Молотов, Александр Лиманский

[де: КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм. Том 2

Глава 1

Молчание длилось секунд пять. Может, семь. На стрельбище это вечность, в допросной это разминка.

Майор стоял вплотную, и я видел каждую деталь его лица, крупные поры на скулах, нитку лопнувших капилляров на левом крыле носа, седую щетину, пробивающуюся сквозь загар на подбородке.

Вой сирены наконец сдох. Последний хрип, бульканье, тишина. Остался только стук капель пены, падающей с потолка на залитый белой кашей пол, и тихое шипение Шнурка, который вцепился в мою голень и категорически не собирался отцепляться в присутствии такого количества вооружённых людей.

— Докладывай, — сказал майор. Голос негромкий, ровный, из тех, которые не нуждаются в повышении тона, потому что за ними стоит привычка отдавать приказы и не повторять дважды. — Что за цирк с конями и пеной?

Я открыл рот, но Штерн оказался быстрее. Голос полковника прорезал воздух, как циркулярная пила, высокий, звенящий, с той надрывной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что звание работает лучше аргументов.

— Товарищ майор, это диверсия! — Штерн шагнул вперёд, на ходу одёргивая залепленный пеной халат и пытаясь придать себе вид, хотя бы отдалённо напоминающий начальственный. Получалось скверно. Перекошенные очки с треснувшей линзой и белые хлопья на бровях сильно портили эффект. — Проникновение на режимный объект, захват заложника, саботаж стратегического оборудования! Я требую немедленного ареста. И расстрела на месте. По законам военного времени.

Расстрела. На месте. По законам военного времени. Каждое слово он произносил с нажимом, впечатывая его в воздух, как штамп в документ. Три десятилетия в армии научили меня безошибочно отличать настоящую власть от её имитации. Настоящая власть молчит. Имитация орёт.

Майор даже не повернул головы в его сторону. Смотрел на меня.

— Он лжёт! — голос Алисы прозвучал неожиданно.

Я почувствовал, как она шагнула вперёд, встав чуть впереди и сбоку от меня, в позицию, которую в тактическом учебнике обозначили бы как «крайне невыгодную для прикрытия», а в человеческом словаре назвали бы «храброй до идиотизма».

Девушка подняла голову, глаза вспыхнули возмущением, кулаки невольно сжались, а тело выпрямилось. Голос, хоть и дрожал, но звучал твёрдо, как арматура в бетоне:

— Штерн нарушил регламент содержания фауны, а вместе с ним и закон. Он приказал уничтожить партию живых образцов термическим способом, чтобы скрыть следы незаконных экспериментов перед проверкой Комиссии. Пятьдесят с лишним единиц, не внесённых ни в один реестр. Я готова дать показания под протокол.

Тишина. Только капли пены шлёпали о бетон, как маленькие мокрые метрономы.

Штерн повернулся к ней. Медленно, с тем ледяным спокойствием, которое у некоторых людей наступает после вспышки ярости и которое гораздо опаснее самой ярости. Рот открылся, чтобы сказать что-то, от чего Алиса наверняка побледнела бы ещё сильнее, но майор его опередил:

— Заткнулись. Оба.

Два слова. Произнесённые тем тоном, от которого замолкают не потому, что просят, а потому, что инстинкт самосохранения перехватывает управление речевым аппаратом.

Штерн захлопнул рот. Алиса тоже.

Майор наконец сместил взгляд. С меня на Штерна, мельком, оценивающе.

Взгляд прошёлся по залу, считывая обстановку с цепкостью человека, который привык видеть всё и сразу. Задержался на Алисе, скользнул по распахнутым пустым клеткам на тележке перед заглохшей печью, зацепил открытый проём выгула, откуда тянуло влажным ночным воздухом, и остановился на Шнурке, который шипел на его сапоги с убеждённостью маленького зверя, готового порвать за своего человека всё живое, включая майоров, солдат и Вооружённые Силы Российской Федерации.

Потом взгляд вернулся ко мне:

— А ты кто такой, Рэмбо недоделанный? Откуда вылез?

Хороший вопрос. Я его даже оценил. «Рэмбо» предполагало, что он видит во мне одиночку, играющего в героя. «Недоделанный» уточнило, что герой из меня так себе. Оба наблюдения были справедливыми.

Я опустил пистолет. Медленно, показательно, чтобы двенадцать стволов, направленных на меня,