"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

Только не это, помню, подумал я и сжал рукоять своего меча так, что заболели кости. Только не это.

Когда я опустился на колени? Я не мог вспомнить.

Сириани Дораяика все еще стоял надо мной, меч мерцал в его руке, длинные заплетенные волосы развевались на ветру. Огонь перекинулся с разбившегося корабля на перерабатывающий завод, ветер разносил пепел. Дирижабль горел.

Время как будто остановилось.

Am etoch ge tel.

Тебе не нужно умирать...

Это был голос Ушары, глубокий и холодный, который наполнил меня в тот момент. Она стояла на небосводе, высоко над сломанной короной на голове Дораяики. Вуаль, покрывавшая ее с головы до ног, каким-то образом ничего не скрывала, и я увидел ее покрасневшие глаза. Куда бы я ни смотрел, я видел их. ...Я видел...

Я увидел погруженную во тьму вселенную, последние звезды превратились в угли. Я увидел целые миры, построенные вокруг этих углей, ужасные клетки из металла и камня, построенные для того, чтобы содержать в них еще не погибших сынов человеческих. Я увидел бесконечный город, похожий на город Ллесу, и в то же время непохожий на него. Там возвышалась еще одна из огромных спиральных башен, еще одно вавилонское сооружение с колоннами и извилистыми террасами. На его вершине собралась огромная толпа. Мужчины и женщины, все они стояли на коленях, прижимая лица к камню при виде появившейся фигуры.

Он был величественным, как любой повелитель людей, с волосами цвета воронова крыла, бледным лицом, вечно молодой, сильный, ужасающий на вид. Вокруг него развевались знамена, черные, как его волосы, и когда он поднял руку и барабанный бой стих, люди громко закричали. «Король Адриан! Король Адриан! Король Адриан!»

Это был я, а обнаженная императрица, стоявшая рядом со мной, была Ушарой, и я наблюдал за тем, как владыки всего этого темного царства подходили и целовали мои обутые в сапоги ноги.

Oi noan canse...

сказала она голосом, подобным крепкому вину.

Это может быть.

Oi noan faphen...

Так и будет.

Они принесли мне дань. Золото и драгоценные камни, специи, меха, ткани всех видов. Оружие и артефакты, свитки и священные тексты со всей вселенной. Женщины разрывали свои платья, чтобы предложить то, что было под ними, и были уведены железными солдатами через черные ворота дворца, чтобы никогда не вернуться.

Потом пришел последний, мальчик с волосами белыми, как кость. Он преклонил колени и предложил королю что-то на бархатной подушке. Король поднялся со своего трона, его одалиски расступились у его ног, как воды, и он поднял предмет с подушки мальчика.

Это был рогатый череп, кость превратилась наполовину в кристалл, прозрачный, как соль. Время стерло рога до основания.

Это была голова Дораяики, реликвия эпохи, настолько исчезнувшей из человеческой памяти, что ее значение было утрачено для всех, кроме черного короля и его бессмертной невесты. И я поднял череп за рога и поцеловал его, а поцеловав, отбросил в сторону, где он разлетелся на бесчисленные осколки. Лорды и короли, как нищие, бросились собирать осколки костей себе.

Слава...

...или...

...разложение.

И в тот же миг перед троном предстал Дораяика, а череп, разбившийся у его ног, был увенчан короной из живого золота.

Ее предложение было очевидным. Она поддержала бы меня, позволила бы мне занять место Дораяики. Человечество будет жить, возьмет на себя мантию Сьельсинов, мантию Энар, мантию умерших Вайарту и будет править до самого конца времен. И я буду жить вечно, и таким образом избегу суда Единого. У нее не было ни любви к Миуданару, ни родства с ним.

Мне нужно было только взять ее за руку, принять ее обещание, и она избавила бы меня от этого места, от моих страданий. Вместе мы убили бы Дораяику и его демона-бога и правили бы вечно. Все Сьельсины были бы уничтожены. С помощью «Демиурга» я бы завоевал слабеющую империю и взял Селену в жены. Наш брак завоевал бы мне любовь и преданность великих домов, но это был бы обман. Ушара была бы моей невестой и матерью моих детей.

Я видел ее протянутую руку краем глаза, как будто она просто стояла вне поля зрения.

Arpa ozian ol...

...od tol im nodan amsa.

Возьми мою руку, и все это будет твоим.

Все это произошло за время, необходимое Дораяике, чтобы в третий и последний раз топнуть ногой.

«Junne!» — прорычал он, скривив губы в ухмылке, уверенный в своей победе.

Я заморгал, глядя на это, на руку Ушары — очевидно, невидимую — слева от меня. Мне оставалось только схватить ее, выбрать ее и уничтожить Дораяику. Но я знал, что ее обещания пусты, знал, что ее гарантии ложные. Разве она не сделает со мной то же, что Миуданар сделал с Пророком? Разве я не умру мучительной смертью, задолго до того, как ее обещания сбудутся?

Есть другой способ. Голос, который прошептал мне тогда, мог принадлежать кому угодно. Моя рука крепче сжала рукоять меча. Пусть все закончится...

Я мог бы покончить с собой. Несомненно, я воскрес бы снова, спасенный, как уже дважды был спасен Всевышним. Я посмотрел на Ушару. На Дораяику.

Где было Тихий?

Где был мой бог?

Я не слышал его; музыка Наблюдателей — звон отчаяния — звучала слишком громко в моих ушах.

Пусть это закончится. Пусть все закончится.

Мне оставалось только повернуть запястье.

Не останется ничего. Ни боли. Ни... сопротивления.

Я бы сбежал от них обоих, сбежал бы от Дану совсем.

Но что-то удержало меня.

Сейчас я не могу сказать, что это было, почему я выдержал. Возможно, я боялся испытать веру Тихого ко мне, злоупотребить его добротой.

Где твой бог, родич?

Возможно, это был просто страх.

«Junne!»

Вниз!

Вниз!

Вниз!

Слова Пророка соединились со словами его бога, зазвенели, как колокола, в глубине моего сознания, смешавшись со словами Ушары, и оба — все трое — кричали, кричали, кричали... их шум заглушал всю остальную музыку.

Отдайся мне!

Atrah amiran de ol! Сдавайся.

Сдавайся!

Arpa ozian ol

Torzu farsa! Junne!

Встань! Встань! Junne!

Biah farsa! Junne!

Преклони колени или умри!

Gasvva ija wemma!

Kimis ū tamât.

Ol zir amsa!

…будет твоим!

Muqut ana libbi da’ummim sha ihakkûka.

Atrah amiran de ol!

. . . de ol! Пади в тьму, которая ждет тебя!

. . . de ol!

. . . ко мне!

Единственное слово вырвалось из моего горла, крик, какого я не издавал с того черного