Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Одинцов мог не договаривать. Эти запинки — стоп, минута, ход — мы оба слышали у Ван-Фонга.

Стоп — минута — ход. Пока миноносные волны выдавливали завесу и собирали на себя наше внимание, позади них, на выходных створах рейда, тихо и деловито работали заградители: Того запирал нам дверь, из которой завтра предстояло выходить его встречать. Атака была шумом. Мины были делом.

До створов смене было мили три чистой воды, и всю эту воду ей предстояло пройти полным — то есть с буруном по клюз, с искрой из труб, под луной, которая с полуночи стояла над рейдом ровно и светила на обе стороны. Стоп — минута — ход можно отбить и нарочно, затем только, чтобы мы сняли звено с веера и погнали его туда, где нас ждут. Я взял на это один такт. Одинцов ждал, и карандаш у него в руке стоял на месте.

— Смене начальника миноносцев — створы. Полным. Бить заградителей, волну — пропустить: её съедят Огарёв с крейсерами.

Зюйд-вест, обещанный штурманами, к полуночи дотянулся и до нас — бил в мокрую скулу, срывал верхушки волн; чай, принесённый мне с вечера, так и остыл в стакане на нактоузе: за два боя к нему не нашлось минуты.

* * *

Дальше ночь разошлась на два боя.

За кормой — смена Огарёва с «Баяном». Отсветы за островами вставали и гасли; по ним я считал чужие отходы. Веер редел.

Впереди — створы. Смена начальника миноносцев шла на заградителей полным ходом. Луна выдала её на первой миле. Четыре буруна, белых, как мел. Все четыре я видел с мостика. С той стороны их увидели раньше.

Первым дотянулся «Блестящий». Месяц назад он собою закрывал ту дыру — теперь вышел из ремонта прямо в скулу головному заградителю. Три кабельтова. Беглый. Дьяконский бас в рупор было слышно, наверное, и в Мозампо. Заградитель не досеял ряд — покатился к отмели, волоча огонь. Один. Оставался второй.

Второго прижал «Громкий». Прижал — и получил. Два снаряда в полубак. Звон железа через воду. Крик — короткий, будто заткнули.

Дальше я не видел ничего. Отсветы. Полосы по воде. Чужая корма, вспухшая огнём. Вспышка. Пауза. Вспышка. Я считал вспышки и ждал рупора.

Рупор молчал. Дольше, чем нужно.

Рупорный голос начальника миноносцев я слышал через воду сам — он командовал смене отход и сбор, и к третьей фразе голос сел, а к пятой выправился злостью. Доклад пришёл ровный, по всей форме, только с паузами не там, где положено дышать:

— Заградитель выброшен на отмель… горит. Створ чист до половины… «Громкий» боеспособен. Раненых трое… в том числе… — пауза, и дальше со злостью на собственную слабость: — В том числе командир смены. Осколок в бедро. С мостика не сойду, не дождутся.

Счёт я сложил про себя. Створ — наполовину. «Громкий» — на ходу. Командир смены — на ногах, злостью. Силуэтов на сборе — четыре. Все четыре.

Смена Огарёва к трём часам дожала веер: тот огрызнулся напоследок торпедами с предельной дистанции — следы их прошли ничьей водой, никого не задев, — и стёк на зюйд.

Третьей волны не было. К четырём утра море вокруг Эллиотов опустело; заградитель на отмели выгорел носом, осел и дымил до рассвета.

* * *

Утро подвело итог.

Заградитель — корма его так и не занялась — дал главное: пленных. Их было одиннадцать — обгорелых, мокрых, замотанных в наши одеяла; фельдшер перевязывал их в лазарете «Камчатки», в том же отсеке, где лежали наши.

Кочегары оказались китайцы с Пудуна, нанятые в Шанхае «на угольные перевозки», и старший у них был жилистый седой старик с руками, до локтя исписанными угольными шрамами, — такими руками берут лопату. Он лежал третьим от переборки, между нашим комендором с обожжённой спиной и своим же кочегаром, которому фельдшер только что срезал с ноги остатки штанины, и смотрел в подволок. Переводчик присел к его койке на корточки; я стал в ногах, потому что стула в отсеке не было, а если бы и был, я бы в этом отсеке не сел.

Первые полчаса старик отдавал нам одни числа: сколько угля брали в Мозампо, сколько платили, за сколько нанимались, — числа он помнил все, до последнего доллара, и выговаривал их ровно и зло.

— Втрое против берегового обещали, а за месяц не заплатили ни разу. Говорят: после дела.

Он сказал это «после дела» так, что мне не понадобился переводчик, — а я стоял в ногах его койки ровно затем, чтобы предложить ему то же самое: скажи сейчас, получишь после — после дела, после войны, когда-нибудь. Обещал я, положим, по конвенции; только конвенция в этом отсеке не лежала, а лежал он, и своего у меня для него не было ничего, кроме одеяла, в которое его завернули.

Я спросил про того, кто их нанимал и кто вёл у них всё минное хозяйство, — и старик отвернул лицо к переборке. Так мы простояли минуты три; фельдшер за спиной резал бинт, кто-то из наших просил пить, и никто в этом отсеке никуда не торопился — торопился один я.

Потом старик спросил — коротко, не поворачивая головы.

— Спрашивает, повесят ли их.

— Кормить будут по матросской даче, как своих, а кончится война — отпустим по домам.

Переводчик перевёл; старик повернулся и посмотрел на меня. Потом приподнялся на локте, насколько позволяли ожоги, поклонился — коротко, вежливо, — и начал сдавать дела.

Сдавал он обстоятельно: с оговорками, с поправками на память, останавливаясь после каждой приметы и проверяя по моему лицу, довольно ли, или доставать ещё.

— Немолодой, — переводчик выкладывал их по одной, как выкладывают товар. — Сапоги морские, не по погоде: в Шанхае, в мае — в сапогах. О сроках торговался, как приказчик: всё про дни. Сахар грыз передними зубами — брал из жестянки, грыз и запивал чаем.

— В Мозампо сошёл на берег перед самым выходом; сказал: дальше сами, у него много работы.

Я записал приметы, поблагодарил старика по-русски — он понял без переводчика — и вышел на палубу.

* * *

Человек моего ремесла снова уходил за полшага до встречи. Но теперь за ним оставался след из вещей: обгорелые минные клетки заградителя — те самые «длинные ящики» пудунских ночей, — да жестянка сахара в уцелевшей кормовой каюте, начатая и брошенная. Одинцов, составлявший опись трофеев,