Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Свежие банки на створах тралили до полудня — катера с артурской парой тралов Шульца работали под прикрытием «Баяна». Восьмую мину Крутиков поднял сам и минёрам не отдал: сидел на банке катера, мокрый по локоть, и перебирал минреп через ладонь.

— Меряли, — сказал он. — У этой и у той, что перед ней, — одно и то же. До вершка. Мы так не выверяем: мы кладём по таблице и надеемся на прилив. Рука мастера.

Он смотал минреп и положил рядом с собой.

— Одного не сделал. Тут бы на сажень глубже — и не подняли бы мы её сегодня.

Северный створ Крутиков к вечеру честно объявил чистым «на девять десятых»: последнюю десятую съедала малая вода, и дочищать предстояло уже на выходе, перед самым строем. Я спросил, нельзя ли поставить в графу единицу. Он ответил, что поставить можно и что тогда эту единицу будет вытраливать завтрашний строй.

«Всё — к маю» его хозяева рассчитывали верно, да только май мы у них украли ещё у Цусимы.

Ночь не прошла флоту даром: побитый полубак «Громкого», семеро раненых — среди них рулевой Крапивин, которому осколком перебило пальцы на левой руке и который до конца отхода держал штурвал правой, — и одна хромота: начальник миноносцев сошёл наконец с мостика — на костыль, выданный фельдшером под расписку, — и на все уговоры лечь ответил, что койка в лазарете от него никуда не уйдёт.

Про боцманмата, который всю вторую половину дела держал его у поручня, мне рассказали только к обеду. Фамилии его в докладе не было.

* * *

Совет собрали в полдень, на «Петропавловске», и он был последним перед делом — это чувствовалось по тому, как мало говорили и как много смотрели на карту. Собрались все: оба командующих, младшие флагманы, командиры отрядов; Небогатов сидел по правую руку Макарова и делал пометки в маленькой записной книжке гимназического вида. Начальник миноносцев прибыл с костылём и на предложенный стул посмотрел так, что стул убрали.

Разведка сходилась: главные силы Того — в ста двадцати милях, идут экономическим, при них угольщики и всё его минное хозяйство, какое уцелело. Крейсера Энквиста с рассвета держали их в виду — Того не прятался. Он не торопился. Ему было некуда торопиться и некуда отступать: за спиной у него лежала Япония, которой нечем стало возить войну.

Штурманы доложили погоду на двое суток: ветер зюйд-вест три-четыре балла, к ночи стихающий, видимость хорошая. Кто-то из младших флагманов заметил вполголоса, что и погода нынче служит по нашему своду. Никто не улыбнулся.

Макаров провёл ладонью по карте — там, где мористее Эллиотов синели глубины и рыжели банки.

— Здесь, — сказал он. — Принимаем здесь, господа. На своей воде: банки — наши, глубины — наши, за спиной — свой рейд и своя мастерская. Год он выбирал нам поле — под Артуром, у Цусимы, везде. Теперь поле выбрали мы, и пусть попробует не прийти.

— Придёт — примет бой там, где мы год готовили ему встречу, — сказал Рожественский.

Точное построение — кто в линии, кто в охвате, где дивизион и когда его час — Макаров оставил до соприкосновения: «Порядок боя пишется по противнику, а противника мы увидим завтра». Спор о колоннах и курсах вспыхнул на этом же слове. Младший флагман артурского отряда — я год просидел с ним на советах и так и не спросил фамилии — попросил расписать хотя бы порядок ворочания: кто первый, на какой дистанции, в какую сторону. Ему возразил командир одного из балтийских отрядов: расписанный порядок отменится первым же попаданием, и ломать его будет хуже, чем не иметь вовсе.

Артурец на это ответил, что ворочать он всё равно будет по флагману. Балтиец открыл рот и закрыл.

Начальник миноносцев наклонился над картой, не выпуская костыля, положил палец на банку мористее Эллиотов и повёл им к весту, показывая, где она кончается. Все смотрели туда. О колоннах больше не говорили.

Под конец Макаров прошёлся вдоль стола и остановился напротив меня — впервые за совет:

— Дивизион готов, капитан второго ранга?

— Готов, ваше превосходительство.

Макаров уже смотрел в карту. Больше меня ни о чём не спросили.

* * *

Расходились молча. На палубе меня догнал Рожественский — на ходу, не замедляя шага:

— Ваш дивизион получит ночь, Маринин. Готовьте людей к тому, о чём просились в Камрани.

Катер бежал к «Сторожевому» по тихой воде, и я смотрел на свой дивизион — двенадцать тёмных силуэтов на внешнем рейде. Крайним к весту стоял «Блестящий»: новую стеньгу его я узнал бы теперь из тысячи — она была на полсажени короче старой, мастеровые срезали по живому.

Вечером я собрал командиров смен на четверть часа, без бумаг. Говорить оказалось нечего. Мы выпили чаю, помолчали, и дьякон, поднимаясь, высказал общее одним своим басовым словом: «Пора».

Ночь на рейде стояла работой: принимали последние снаряды и мины, сдавали на транспорты лишнее — бумаги, сундуки, всё, чему в бою не место.

Он примет бой. Ему нечем ждать. Завтра мы выходим первыми.

Глава 16

Канун

Перед съёмкой с якоря я сходил на «Громкий» — посмотреть, чем «Камчатка» залатала ему полубак за сутки. Заплаты держались: шов положен внахлёст, прочеканен и закрашен суриком, и на свежей краске ещё оставались отпечатки чьих-то пальцев.

Списанных свозили последним катером. Семь фамилий я подписал накануне вечером и думал, что этим дело кончилось.

Крапивин дождался меня у трапа — стал с той стороны, где я не мог его миновать, и дороги не заступал. Левая кисть у него была забинтована по запястье и лежала в косынке; правую он поднял к бескозырке чисто: локоть на месте, пальцы вместе.

— Ваше высокоблагородие. Прошусь обратно.

— Списан, — сказал я. — Фельдшер написал: пальцы.

— Пальцы левой. — Он повернул забинтованную руку ко мне ладонью вверх, будто подавал бумагу. — Штурвал я держал правой всю ночь. И довёл.

Он вообще ничего больше не сказал — стоял и ждал, пока я найду, чем ответить. За его спиной, тремя саженями выше, начальник миноносцев переносил вес на здоровую ногу и осматривал в бинокль пустой ещё горизонт. Крапивин туда не оглянулся