Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Я перечитал свой подъём дважды, как перечитывал когда-то первый офицерский патент. «Беречь ход» значило: вы — деньги, которые тратят один раз. Год назад я выпрашивал у штаба каждый выход; теперь мой дивизион стоял в боевом расписании флота отдельной строкой, и строка была последней. Я передал по смене: ход экономический, машины беречь, аппараты закрыть чехлами от осколков, командам — отдыхать повахтенно. Слово «отдыхать» на палубах приняли как шутку.

Флот перестраивался из походного ордера в боевой час с четвертью. Я смотрел на перестроение, в которое положил год: колонны сжимались, транспорты с «Камчаткой» оттягивались на ост под малым конвоем. Единственная заминка вышла у «Осляби»: он принимал своё место в линии со второго захода. Заминку съели за три минуты, и линия закрылась.

Одинцов, стоявший рядом, проводил «Ослябю» взглядом и сказал негромко:

— Высокий борт. Такой днём виден дальше всех.

Я не ответил — записал в тетрадь время, когда «Ослябя» закрыл строй.

* * *

Линии легли на сходящиеся курсы к девяти.

По флоту, почти разом, пошли вверх боевые стеньговые флаги — Андреевские, на обе стеньги, а где и на гафель, чтобы было чему остаться, если собьют первый. От этой белизны с синими крестами над серыми башнями у меня свело горло. На юте кто-то из комендоров молодым голосом сказал «красота-то какая», и никто его не одёрнул.

А потом сигнальщик доложил про «Микасу».

— На головном ихнем… флаг какой-то не по своду. Один, под самым клотиком.

Я взял бинокль и увидел его сам: четыре клина, сходящиеся вершинами в середине полотнища, — жёлтый сверху, красный снизу, чёрный к мачте, синий по ветру. Буква «Z», поднятая одиночно. Пальцы сами прошлись по кольцу окуляра, хотя резкость стояла верная. Я знал этот флаг. Я читал о нём в другой жизни — о том, как он взлетел над этим же кораблём в проливе, где всё решилось за один день; в той истории его потом вышивали на юбилейных платках и печатали в учебниках. «Судьба империи зависит от исхода этого сражения. Пусть каждый исполнит свой долг».

Судьба его империи действительно зависела от этого дня: вся вчерашняя штабная выписка, с её колонками и подчёркнутой карандашом строкой про рис, шла сейчас на нас в кильватерной колонне со скоростью пятнадцать узлов. Я подумал, что в этом сражении у противника флаг честнее нашего оптимизма.

— Что за флаг, Андрей Николаевич? — Огарёв не отрывался от своего бинокля. — В своде такого нет.

— В их своде есть, — ответил я ровно. — Каждому исполнить свой долг. Что-нибудь в этом роде.

— Вон оно что. — Он помолчал. — Стало быть, и у них это говорят.

Полный перевод я оставил при себе.

Сближение шло час. Дальномерщики пели дистанцию, как псалом: сорок пять. Сорок два. Сорок. Линии тянулись параллельно, никто не хотел первым ломать геометрию. Потом «Петропавловск» чуть довернул. Первый залп лёг в десятом часу — пристрелочный, с тридцати восьми кабельтовых. Столбы встали у «Микасы» перелётом; второй залп — недолёт; третий сомкнул вилку. «Микаса» ответила почти сразу, и через минуту обе линии работали всем, что доставало: гром шёл по воде толчками, как землетрясение, которому не хватает земли.

Звук дошёл до нас с опозданием и уже не уходил. Воздух над вестом уплотнился в сплошной низкий гул, и в этом гуле проступали отдельные тяжёлые удары — главный калибр держал собственный, редкий счёт. Палуба «Сторожевого» отзывалась дрожью через воду — за семь миль.

Огонь на дульных срезах, рыжие вспышки попаданий, белые стены недолётов — и всё это на семи милях фронта, в утреннем чистом воздухе, с журавлиным спокойствием манёвра. Первое попадание в наших я увидел на «Цесаревиче»: искра на кормовой башне, дым, снесённый ветром, — и башня, не переставая, продолжала свой медленный поворот.

Ответ Того пришёл не туда, куда я ждал. «Микаса» перенесла огонь со второго залпа — не по головному, по «Александру». Три залпа легли кучно. Столбы встали по обоим бортам. Четвёртый накрыл. Кормовая труба «Александра» осела в собственный дым — медленно, как подрубленная. Ход он удержал. Место в строю удержал. Я опустил бинокль. Под той трубой — котельный кожух, под кожухом — люди.

Один раз война дотянулась и до нас: чужой перелёт, шальной, на исходе, лёг в полутора кабельтовых от «Смелого» — столб встал, повисел и осыпался, и по палубам дуги простучал короткий железный дождь. Осколок величиной с ладонь ударил в чехол носового аппарата «Сторожевого», не пробив, и Сизов подобрал его, ещё тёплый, взвесил в руке и убрал в карман бушлата — без слова, как убирают задаток.

* * *

Около одиннадцати я спустился в машину, и объяснение было готово заранее, ещё на трапе: механик должен видеть начальника дивизиона, а команда — видеть, что начальник дивизиона спокоен.

Внизу войны не было слышно вовсе. Жар шёл от топок такой плотный, что глаза начинали слезиться раньше, чем ноги доходили до плит.

Отработавшие отдавали лопаты черенком вперёд, в подставленную ладонь, и ни одна топка не постояла лишней секунды. Уходящие шли к трапу по одному, держась за поручень, и лица у них были одинаковые, стёртые. Последний остановился в двух шагах: дорога к трапу лежала через то место, где я стоял. Я отступил. Он прошёл, не глянув, и полез наверх.

Заступившие стали к своим топкам без команды. Один — молодой, лица я не запомнил, запомнил лопату у него на плече — брал уголь, качался от бедра и вбрасывал в самое устье, куда положено, а не куда ближе, и на меня не оглянулся ни разу: оглянуться значило сбить счёт.

Счёт шёл на три: набрать, качнуть от бедра, бросить. Промежуток между третьим и первым был всегда один и тот же. Я простоял над ним с полминуты и поймал себя на том, что жду третьего такта, как ждут удара часов. Досчитал до двенадцати и перестал.

Старший механик подошёл сам, вытирая руки ветошью не чище рук, и, перекрикивая свои котлы, доложил, что о бое узнаёт по переговорной трубе да по звонкам машинного телеграфа и что этого ему довольно.

— В кочегарке всегда бой! — прибавил он.

Я уже поворачивался к трапу, когда он, не глядя на меня и вытирая всё ту же руку, спросил:

— Наверху-то шумно?

Наверху с десятого часа на семи милях