Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

шла по нашим чужая работа, а я стоял за нестреляющим бортом и смотрел на неё в бинокль, не имея права ни довернуть, ни выстрелить. Оттого и спустился, а вовсе не затем, чтобы меня тут увидели спокойным.

— Шумно, — сказал я.

Механик повёл ветошью в сторону трапа. Я поднялся, придерживаясь за поручень, горячий даже сквозь ладонь, и взял бинокль обратно.

* * *

К полудню я сделал самое трудное из всего, что делал за год: приказал дивизиону спать.

Смены — повахтенно, по четыре часа, всем свободным — вниз, по кубрикам, у бортов не толпиться. Ночь предстояла длинной.

Огарёв доложил честно: «Спят те, кто спит».

Я спустился в носовой кубрик посмотреть сам. Лежали по-уставному: обувь под койками, робы на крючках, руки поверх, — и не спал ни один. Головы у всех шли за звуком в одну сторону, к весту.

На верхней койке у переборки считали вслух.

— Сорок один, — сказал голос в подволок, ровно, как считают по службе. — Сорок два.

Я стоял у изголовья и уже набрал воздуху, чтобы прикрикнуть, — и не прикрикнул. Я приказал спать людям, над которыми в семи милях работал главный калибр двух флотов, и такого приказа исполнить нельзя. Отменить его я тоже не мог: отменять пришлось бы вслух, при всех, а вслух это значило бы, что я его отдал не подумав.

— Сорок три, — сказал голос.

Я дал ему досчитать до пятидесяти и вышел.

Сизов ушёл к своим аппаратам и лёг там, на решётке, подложив бушлат: не спал, но и не смотрел.

Единственным человеком на «Сторожевом», который уснул по-настоящему, оказался Гаврилов. Рулевой лёг по приказу, положил под щёку ладонь и через пять минут дышал ровно, глубоко, с лёгким свистом — под канонаду, под дрожь палубы, под чужие шаги. Вахтенные ходили мимо него на цыпочках, как мимо чуда. Проснувшись к своей вахте, он первым делом спросил не про бой — про ветер.

Одинцов принёс мне обеденную сводку сам, хотя мог прислать рассыльного. Листок был исписан его рукой с обеих сторон, и добрая половина строк перечёркнута: депеши приходили кусками, он сводил их, а потом правил поверх, когда с линии поправляли его самого.

— По порядку, ваше высокоблагородие. — Он держал листок в вытянутой руке. — Попадания с обеих сторон, счёта никто не ведёт. На чужом концевом — пожар; доложили трижды, стало быть, не примерещилось. У нас — «Александр», кормовая труба. «Цесаревич» — башня, стреляет.

— Ход?

— Держат все. И строй, и дистанцию. Адмирал дерётся на параллельных: не подпускает и не отпускает.

Я взял у него листок и прочёл сам, хотя всё уже слышал. Строки шли ровно. Ровно — это значило, что до вечера в этой сводке для дивизиона ничего не появится.

— Пожар большой?

— Не сказано.

— Чем горит?

Одинцов посмотрел на меня без укоризны, и это было хуже укоризны.

— Дальномерщик видит дым, ваше высокоблагородие. Чем горит — не видит.

Вопрос был артурский. Я вернул ему листок.

Он не ушёл. Постоял, переступил — он умел подавать главное последним:

— И вот ещё, ваше высокоблагородие. Камимуры нет. Ни одного его силуэта — ни в линии, ни на горизонте. Дальномерщики божатся.

Владивостокский отряд, стало быть, честно отрабатывал свой хлеб за тысячу миль отсюда: Камимуру держали за фалды в другом море. За нашей спиной стояли док и «Камчатка»; за его спиной не стояло ничего.

— Ваше высокоблагородие, — Одинцов помялся, что бывало с ним редко. — Команда спрашивает… наш-то час — будет?

Вопрос был законный. День грохотал без нас.

— Будет, Николай Саввич. — Я посмотрел на вест, где за дымом уже не различалось отдельных вспышек. — Наш час в этом расписании стоит последним. Так его читать и будем: не «про нас забыли», а «нами кончают».

Он ушёл к трубке повеселевшим, а я остался при своей арифметике: до заката было шесть часов, до темноты — семь, и где-то в этих семи часах лежало всё, ради чего дивизион год учился ходить в темноте. Вахтенному начальнику я оставил два приказания: будить при любом подъёме на флагмане — и в четыре пополудни без всякого подъёма. Потом спустился вниз, лёг, не раздеваясь, на койку и заставил себя сделать то, что приказал другим.

Гром сквозь борт был ровный, далёкий, как чужая гроза. Под него я и уснул.

Глава 18

Высокий борт

В четыре пополудни гром с веста сломал свой ритм — и этого хватило: наверх меня подняло звуком, раньше, чем вахтенный дотянулся до дверцы. Ровный размен, под который засыпал дивизион, сменился другим: чужие залпы ложились теперь чаще и словно бы в одну точку, как молотки артели, сговорившейся об одном гвозде.

На мостике вахтенный начальник встретил меня виноватым лицом человека, который уже полминуты как решился будить командира раньше срока.

— Четыре пополудни, ваше высокоблагородие. Только что хотел… Они огонь перенесли.

— На кого.

Он не успел ответить — я увидел сам. За серыми спинами нашей линии, во второй колонне, стоял столб дыма выше мачт, и в основании этого столба горел высокий борт, который я узнал бы из всей линии: узнал ещё две недели назад, когда он принимал своё место со второго захода, и вчера, когда Одинцов сказал про него свою спокойную примету.

«Ослябя».

К четырём часам Того перенёс на неё огонь тремя головными разом. Наша линия отвечала, дым мешал корректировке, Макаров уже доворачивал колонны.

Одинцов поднялся на мостик без вызова и стал рядом. Про высокий борт он не вспомнил — ни лицом, ни словом. Он смотрел, как ложатся чужие залпы, и считал вполголоса, для меня: восемь накрытий в десять минут. Девять. Одиннадцать. Такой счёт не живут — его донашивают.

Я приказал будить обе подвахтенные смены, не дожидаясь ничьих сигналов.

* * *

«Ослябя» продержался сорок минут.

Мы видели, как он садится носом — сперва едва, потом заметно, потом страшно: буруны у форштевня исчезли, и волна пошла гулять по полубаку, где ей быть не полагалось. Пробоины были в носу, у ватерлинии левого борта; крен нарастал с той медленной неумолимостью, с какой оседает подмытый берег. Он не выходил из строя до последнего: его кормовая башня стреляла и тогда, когда носовая уже смотрела в воду.

Крен читался с мостика без дальномера: полоса подводной краски вылезала из воды