Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

зюйда, в ту же минуту пускал «Блестящий». Ход торпеды на этой дистанции — сорок секунд. Я считал их по часам, чтобы не считать вслух. На двадцатой захотелось, чтобы часы шли быстрее. На тридцатой — чтобы не шли вовсе.

Два столба встали почти разом — у машинного отделения и под кормовой башней. Звук пришёл через воду, тупой, двойной, как удар кувалдой по мешку. Крейсер осел кормой, выпрямил крен — на короткое мгновение стал ровным, целым, живым — и начал уходить кормой вперёд, всё быстрее, с нарастающим рёвом выходящего воздуха.

* * *

На «Сторожевом» никто не крикнул. Я слышал, как молчит команда, — плотно, всем телом, как молчат люди, которым очень хочется орать. Мы не смотрели, как он тонет. Веер сложился, смены легли на отход, и через десять минут между нами и этим местом снова была ночь. Ни одного выстрела, ни одного прожектора, ни одной ракеты. Без расписки — так это стояло в тетради, и впервые за войну я видел, как страница выходит целиком, от проблеска до отхода.

На отходе Одинцов принял с крейсеров вторую дорожку: горевший днём двухтрубный силуэт, десять миль южнее, ход шесть узлов. Я отдал его второй смене — одним проблеском, шесть знаков.

Я стоял на левом крыле и слушал зюйд. Слушать было нечего: десять миль, ночь, зыбь. Сигнальщик держал бинокль на юг, хотя в бинокль там ничего быть не могло. Одинцов подошёл с картой, постоял рядом и ушёл, ничего не сказав. Через сорок минут — ровно столько, сколько сближались мы, — он подошёл снова и спросил, не дать ли им запрос.

Запроса я не дал: проблеск в чужом секторе увидели бы и чужие.

Я простоял ещё двадцать минут. За двадцать минут я трижды проверил, где идёт моя смена. Смена шла где положено. Делать ей было нечего тоже.

Вторая смена взяла его через час, уже при взошедшей луне, двумя торпедами из трёх. Об этом я узнал по глухому сдвоенному удару с зюйда и по одному-единственному проблеску: «сделано». Командир второй смены потом рассказывал, что страшнее всего на сближении был свой же кашель в кулак у носового аппарата «бэшки», который могли услышать. Не услышали.

«Бравый» шёл в моей смене концевым.

На повороте к сбору луна уже висела над водой, и каждый из нас чертил по ней чёрную тень. Смена шла растянуто, в затылок друг другу, через всю дорожку.

— Полный, — сказал я.

Одинцов передал по линии. На двенадцати узлах мы сползали бы с дорожки ещё полчаса, и все полчаса были бы чужими. Смена пошла полный, и за кормой встало белое — первое белое за эту ночь.

Через три минуты вал «Бравого», не менявший подшипников с зимы, выбрал свой ресурс до конца. «Бравый» покатился влево, теряя ход, и встал — чёрный, беспомощный, поперёк лунной дорожки, как на витрине.

Дейдвуд. Май, мой навал, уступленная доковая очередь.

И «полный». «Обратно тоже двенадцать», — сказал я ему шесть часов назад, и он спрятал рапорт в карман.

* * *

Чужой дежурный крейсер нашёл его прожектором с третьего маха. Луч лёг на «Бравого», как палец на карту, — и вокруг пальца немедленно стала вставать вода.

Дальше всё делалось без сигналов, потому что было отработано до сигналов. «Сторожевой» и «Расторопный» развернулись на луч. Огарёв пошёл на прожектор в лоб. Я — к борту «Бравого».

Три минуты хода. По «Бравому» попали на первой. Ещё раз — на второй. На третьей в середине корпуса встало пламя. В его свету стало видно всё, что ночь до сих пор прятала: сходни, людей у лееров, кочегаров, выносящих своих снизу. Команда шла за борт по счёту.

Мы стали борт к борту. Кранцы визжали, железо тёрлось о железо. Людей принимали сходнями и просто руками, пока «Бравый» ещё держался. Счёт вели двое, с обоих бортов, вслух.

— Сорок один!

— Сорок два!

Голоса шли навстречу друг другу, через палубу, поверх кранцев, поверх железа, поверх всего.

— Сорок девять!

— Пятьдесят!

По списку на «Бравом» было шестьдесят восемь.

«Бравый» садился ровно, без рывков. Сходню перекладывали дважды, и оба раза она ложилась круче.

Чужой луч дотянулся и до нас. Палуба стала белой, люди на ней — плоскими. У сходни кто-то поднял руку к глазам; ему сбили её обратно.

Потом ударило. У самой рубки «Сторожевого» разорвало стойку леерного ограждения. Осколки прошли веером. Одного из принятых бравцев достало в спину уже на нашей палубе, в двух шагах от леера, и его понесли вниз. Гаврилова снесло от штурвала; перекладку довёл боцман, дотянувшись через него. Я обернулся на грохот: Гаврилов сползал по штурвальной тумбе, зажимая бок, и лицо у него было не испуганное, а сосредоточенно-удивлённое, как у человека, которому задали вопрос не по его части.

Его унесли вниз, к фельдшеру, — он был в сознании и на трапе, говорят, спросил, довёрнута ли перекладка. Перекладка была довёрнута.

— Шестьдесят три!

— Шестьдесят четыре!

И счёт встал.

Правый борт молчал. Левый молчал тоже. «Бравый» осел ещё, и сходня стала круче, чем по ней ходят. Кто-то с бака крикнул в темноту — не слово, просто голосом. Ему не ответили.

Шестьдесят четыре.

Командира «Бравого» я снял с борта последним — властью старшего, а по правде силой.

Он стоял у своей рубки и искал глазами своего минного кондуктора, которого уже не было. Я сказал, что пора. Он не услышал. Я сказал второй раз, ближе. Он ответил, не оборачиваясь, что сейчас, что пройдёт ещё раз по правому.

По правому было пламя.

Я взял его за плечо и повернул к сходне. Он упёрся всем телом, ногами в палубу. Тогда я взял его за ворот и за пояс и передал через леер, на руки. Его приняли и потащили. Он не вырывался. Он только всё время поворачивал голову назад.

Через четыре минуты «Бравый» лёг на борт и ушёл — некрасиво, боком, как уходит работяга, которому не дали доработать. Огарёв всё это время шёл на луч. Луч метался между ним и нами и опоздал всюду. «Расторопный» довернул с четырёх кабельтовых. Торпеда оборвала прожектор вместе с половиной чужого полубака. Дежурный крейсер отвернул, волоча пожар, и ночь закрылась за нами.

До сбора я не думал ни о чём, кроме курса и дистанций.

* * *

Рассвет пришёл серый, с зыбью.

Смены возвращались в назначенные квадраты по одному, по два вымпела, и