Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Человек в воде повернул голову.

Что было в том слове, я не спросил — ни у него, ни у переводчика.

Конца он так и не взял. Он поплыл. Сажени три, боком, медленно. У борта его приняли на сеть, вдвоём. На палубу он встал сам. Стоял, пока с него текло, и смотрел на воду, где ещё торчал его обломок.

Переводчик назвал вслух его номер.

* * *

Чужие поднимались на борт по-разному: кто с поклоном, кто с пустыми глазами, один — молодой комендор — с попыткой поклониться и упасть одновременно; его поймали в четыре руки. Офицеров у них уцелело мало. Старший из поднятых нами, седой минный офицер с обожжённой щекой, долго смотрел, как мои матросы растирают его комендоров, потом повернулся ко мне и сказал по-английски, тщательно, как заученное: у вас хорошая команда, капитан.

Я ответил, что у него хороший флот. Он закрыл глаза и больше ничего не говорил — только под утро, сдаваясь на транспорт, задержался у трапа и поклонился корме «Сторожевого»: не нам — флагу. Его никто не торопил.

Пленных сдавали на транспорты уже в темноте, при фонарях, по счёту, как всё в эти дни. Молодого комендора, которого ловили в четыре руки, мои кочегары перед сдачей накормили из своего бачка. Никто из них не оглянулся посмотреть, видит ли начальство.

К ночи счёт второго дня лежал у меня на столе, сведённый Одинцовым в его аккуратные столбцы. Он принёс его сам, дождался, пока я дочитаю, и только потом ушёл спать — впервые за трое суток по-настоящему, сняв сапоги. Счёт был такой: чужой линейный флот кончился — два на дне, два под нашими флагами, три мелких ушли к корейскому берегу, остальная мелочь рассеяна; наших потерь за день — семнадцать человек по всей линии и ни одного корабля. Внизу листа Одинцов приписал карандашом: «Год окупился».

Я не стал вычёркивать.

С «Камчатки» к ночи запросили списки — своих и чужих раненых порознь, погибших порознь; писари всего флота, я думаю, не спали в эту ночь одни из немногих. Огарёв, сдав вахту, поднялся ко мне на мостик, постоял рядом и ушёл, не сказав ничего. Внизу, в кубриках, спали вповалку две команды — своя и бравская; храп стоял двухэтажный, и вахтенные обходили спящих, как обходят заслуженных.

Ночь легла тихая — первая тихая ночь за трое суток. Дивизион стоял в охранении, но море к весту было пустым до самой Японии. Перед сном я открыл тетрадь, чтобы записать день, — и не записал. Страница ночного боя, самая рабочая в ней, была захватана до серости; страницы для такого дня в тетради не оказалось — её никто не писал, потому что никто не смел загадывать. Вместо этого я долго сидел над чистой страницей и думал о том, что где-то в Токио сейчас ещё не знают; что депеша уже идёт; и что войну на воде мы сегодня кончили — а вот что начали, не знал пока никто, и я в том числе.

Последним приказом дня я назначил на завтра большую приборку — не из чистоплотности. Старший офицер понял и расписал работы до подвахты.

Утром предстояло хоронить. Море, отдав живых, начинало отдавать остальное.

Глава 21

Со святыми упокой

Утро девятого началось с того, что ничего не происходило: ни залпов за горизонтом, ни дрожи палубы, ни чужой искры в слуховой трубке у Одинцова. Склянки показались оглушительными, шаги вахтенного над головой — целым событием. Я лежал минуту, слушая, как скрипит переборка и плещет о борт вода.

За завтраком в кают-компании все говорили вполголоса, как в лазарете, и никто этого не замечал за собой. Кок сварил какао для кают-компании, и вкус у него был довоенный: вкус вещи, которую пьют не спеша. Стармех доложил расход угля за двое суток и, доложив, остался сидеть — просто сидеть за столом, положив тяжёлые руки.

Флот приводил себя в порядок с яростью, которой не хватило бы никакому смотру: скатывали и скребли палубы, начищали задымлённую медь, зашивали брезент, белили обвесы.

На юте с утра работали трое. Сода, песок, драйки, вёдра забортной воды. Доски выходили из-под щётки светлые, чистого дерева, — а по светлому всё равно шло тёмное: глубоко, в самое дерево. Они прошли ют в четвёртый раз и начали в пятый.

Боцман стоял у ящика с песком.

— Не сходит, ваше высокоблагородие, — он не поднял глаз от ящика. — В доке перестелем.

— Будет, — сказал я. — Пусть идут к чаю.

Боцман повторил команду. Трое встали, вылили воду за борт, сложили щётки в ведро и ушли вниз.

Через час я прошёл ютом снова. На юте работали трое. Те же. Вода в ведре была свежая, песок насыпан заново, и шли они уже шестой раз.

Боцман стоял у ящика и смотрел на меня. Я прошёл мимо.

К полудню «Сторожевой» стоял чистый — только заплата на месте леерной стойки да ют напоминали, что первый день кампании был очень давно.

Море вокруг лежало плоское, летнее, пустое до самого горизонта — и на этом горизонте больше никого не надо было искать глазами.

Вахта Одинцова, всю войну состоявшая из чужого писка в трубке, опустела в одну ночь: эфир молчал так, что он трижды проверял собственную станцию — не сломалась ли. К полудню он попросился на приборку, к людям, и я отпустил.

* * *

До полудня я обошёл на катере весь дивизион, корабль за кораблём, — без поводов, просто чтобы люди увидели, что начальство держится на ногах, и чтобы я увидел то же про них.

«Блестящий» я услышал раньше, чем разглядел на нём людей. С полукабельтова над водой шло пение — вполголоса, не в лад: команда белила обвесы, и песня держала мах кисти. Слов было не разобрать.

Потом на «Блестящем» увидели катер. Вахтенный начальник подал команду. Полтакта ещё тянули задние, потом кончились и они. Кисти легли поперёк вёдер. Команда стала во фронт.

Дьякон встретил меня у среза и повёл по палубе. Обвесы были белы на две трети, медь горела, брезент зашит. Я спросил про краску и про уголь — по тем самым графам, которые сам читал утром в его сводке.

— Довольно, — сказал он про краску.

— По норме, — сказал он про уголь.

— Долго стоим? — спросил дьякон у трапа.

Я не