Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Узнаю — скажу.

— Ага, — сказал дьякон и держал руку у козырька, пока катер не отвалил.

— К следующему, — сказал я старшине.

На кабельтове я обернулся. На «Блестящем» белили: кисти ходили ровно, ряд за рядом. Над водой не шло ничего.

На «Расторопном» сдавали и принимали корабль. Огарёв с новым командиром, бравским, стояли у среза юта над развёрнутой описью, ревизор читал, и шло это уже второй час. Бравский потребовал графы.

— Ваше высокоблагородие, по военному времени довольно расписки против итога, — сказал ревизор, придерживая лист от ветра. — Тут до вечера.

— Читайте всё.

Ревизор читал. Шлюпочный инвентарь — полный: вёсла запасные, крюки отпорные, анкерок, парусина. Такелаж запасный — по норме. Брезенты — шесть, из них два в починке. Койки — по списку команды и восемь сверх. Посуда кают-компании — по описи прежнего командира, за подписью. Бравский на каждую графу отвечал «принял» и сам ставил галку карандашом, не отдавая карандаша ревизору; карандаш он взял тут же со стола, чужой.

Он не пошёл смотреть ни шлюпки, ни брезенты, ни койки. Он стоял на солнце, боком к трапу, и слушал, как ему вслух перечисляют вещи, которые есть.

Дойдя до конца, ревизор перевернул лист.

— По вашему собственному имуществу отдельная графа. Сундук, книги — что вносить в судовую?

— Прочерк.

Ревизор поставил прочерк. Бравский расписался внизу и на обороте, где отметка о сдаче, и вернул карандаш на стол — туда же, откуда взял, и той же стороной.

Огарёв, передав вымпел, спустился со мной и всю дорогу до «Смелого» молчал. У места, где вчера снимали ослябцев, катерный старшина сбавил ход. Вода там была уже чистая, обычная.

В полукабельтове от нас, мористее, работала шлюпка — двое на вёслах, один на носу, с отпорным крюком. Они подгребли к чему-то тёмному, лежавшему в воде плашмя, и застопорили вёсла в двух саженях.

Носовой встал. Примерился крюком — и не тронул. Зашёл с другой руки, примерился ещё раз — и опять не тронул. Гребцы ждали, не оборачиваясь и не подавая советов; старшина нашего катера смотрел мимо них, на горизонт, и держал ход самым малым.

Носовой перевернул крюк и повёл его древком, плашмя, под воду — как заводят доску под груз. Развернул. Подтянул к борту. И только у самого борта тронул железом одежду, на спине, между лопаток, где ткань пошла складкой, — и придержал, пока гребцы брали руками.

Подняли в три приёма, через банку. Уложили вдоль, на дно. Носовой сел, положил крюк себе поперёк колен и до конца больше его из рук не выпустил.

У трапа Огарёв сказал: «Палубу перестелили».

* * *

Хоронили после полудня, всей эскадрой, каждый корабль — своих. Флот лёг в дрейф посреди пустого моря; машины смолкли, и на всех палубах разом стало слышно то, чего не слышали трое суток, — ветер в снастях.

На «Камчатке» это заняло два часа: там лежали умершие от ран за двое суток — и наши, и те из чужих, кого подняли живыми, но не довезли. Спасённые ослябцы стояли на её палубах своим строем — босые, в чужом обмундировании с чужих плеч, но строем; их старший офицер, с рукой в лубке, командовал «смирно» одними глазами. Имена читали вслух, по спискам, и чтение шло дольше самой службы: у каждого имени было отчество, и ни одно не сократили. Наших зашивали в парусину, груз к ногам; клали на оструганные доски, накрывали Андреевским флагом. Священник с «Петропавловска» служил на юте, и «Со святыми упокой» плыло над водой так, как умеет плыть только пение над штилем — далеко, ровно, во все стороны сразу.

Двоих смеловских — тех, что легли у борта при спасении ослябцев, — отпевали при нас: «Смелый» стоял у борта «Камчатки», и его команда выстроилась вдоль лееров, а мы, дивизион, застопорили машины в кабельтове и сняли фуражки разом. Доска коснулась планширя. Горнист сыграл напутственное — короткую, в четыре такта, фразу. Тело скользнуло из-под флага; флаг остался. Его тут же расправили — на следующего.

Караул дал три залпа. Эхо им не ответило, и залпы ушли в небо целиком, без сдачи.

Двоих смеловских звали Ковальчук и Сеничев — минный квартирмейстер и комендор, оба зимнего призыва, оба из-под Полтавы, земляки, призванные в один день и ушедшие в один. Их вещи — по сундучку на брата, письма, образок, начатый кисет — старший офицер «Смелого» описал при свидетелях и запечатал для отправки семьям. Опись вышла короткая.

Потом хоронили чужих. Их было много — тех, кого море отдало за ночь и утро; шлюпки ходили за ними с рассвета, по двое гребцов на вёслах и по одному на носу, с отпорным крюком, и с этим обходом никто не торопился. Гребцы, возвращаясь, не разговаривали и долго мыли руки за бортом, хотя вода была та же самая. Зашивали в ту же парусину, клали на те же доски — только флага не было: своего мы им положить не могли, а их флага у нас не нашлось бы и по совести. Священник постоял над ними молча — их молитв он не знал, а свою читать не стал, чтобы не солгать ни им, ни себе, — и просто перекрестил воду. Переводчик, из вольнонаёмных, откашлялся и прочёл по памяти несколько фраз — тихо, спотыкаясь; я не знаю, что это было — молитва, стихи или просто слова прощания. Доски поднимались одна за другой — сорок шесть раз. Мы стояли без фуражек и на этих. К концу у меня ныла шея от счёта, который вело тело, не спрашивая головы.

Ни одного оркестра в этот день не играло.

* * *

После похорон день перешёл на счёт. Счёт занял всё до вечера.

Сводки шли на «Петропавловск» со всей эскадры. Обратно расходились уже сведённые. Потери, повреждения, расход, пленные, призы. Дивизионная сводка уложилась в страницу. Я подписал её, как закрывают счётную книгу за длинный год. Всё сошлось.

Депеша в Петербург ушла в полдень через Артур. Короткая. Генеральное сражение выиграно. Неприятельский линейный флот перестал существовать. Командующий неприятельским флотом погиб в бою. Наши потери такие-то.

Артур отозвался к вечеру. Ответная депеша была служебная, с подтверждением приёма. Но телеграфист — наш, артурский, с той стороны провода — добавил от себя, вне всякой формы, одно слово без подписи: «Урааа». С тремя «а». Начальник