Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Некуда, — сказал он ещё раз.

И тогда пошло.

Смеялись громко — громче, чем стоила шутка. Смеялись все, кто сидел. Кто-то стучал ладонью по столу. Стакан пошёл по скатерти и упал набок. Его подняли, не переставая. Огарёв смеялся собственной шутке дольше всех — и оборвал себя сам, на полузвуке. Никто его не поправил. Стармех налил и подвинул графин Одинцову. Разговор пошёл про уголь.

* * *

Ночью, оставшись один, я разложил обе сабли на столе и посидел над ними.

Жалованная лежала нарядной и новой: золото по эфесу, гравировка вязью, и ни одной царапины на всём клинке, от пяты до острия. Макаровская — старше, тяжелее и темнее, с одной царапиной у пяты клинка, о которой я никогда не спрашивал. Царапина шла косо, поперёк дола, затёртая до серого; ей могло быть двадцать семь лет — ровно столько, сколько клинок ходил на поясе у хозяина после батумских дел, — а могло и три года, и один. Спросить было можно: в воскресенье, на совете, между картой и чаем, одной фразой, — и я знал наверное, что не спрошу.

Носить по уставу полагалось жалованную. Я примерил её к поясу, снял и повесил на переборку, а на пояс вернул макаровскую. Устав, если бы спросил, услышал бы, что жалованное оружие слишком ценно для строевой носки.

В субботу, перед спуском флага, Макаров подписал представление меня к ордену Святого Георгия четвёртой степени — «за организацию и личное водительство ночных атак соединения в генеральном сражении». Мне показали копию. Две бумаги ушли в Петербург одной почтой.

* * *

Совет в воскресенье собрали уже не о бое.

На карте, разложенной в адмиральском салоне «Петропавловска», не было чужого флота — впервые за всю войну на этой карте вообще не было противника: одни берега, глубины и наши курсы. Море было наше. Предстояло решить, чем оно теперь работает.

Кто-то из младших флагманов спросил о главном — о том, о чём молчали все сводки: что Токио. Флаг-капитан развёл руками: Токио молчит. Ни ноты, ни зонда, ни слова через нейтралов — только сухие телеграммы агентств о «перегруппировке флота».

— Молчат — значит, считают, — сказал Макаров. — Мешать им считать мы не будем. Мы будем помогать.

И дальше — деловым тоном, от которого веяло зимними артурскими совещаниями:

— Япония стоит на подвозе: рис, хлопок, руда, машины — всё идёт морем, и охранять это море ей больше нечем. Высаживаться не будем и берега жечь не будем. Встанем на дорогах и будем стоять, пока в Токио не сочтут.

Флаг-капитан доложил, что по сведениям из Чифу за неделю после сражения ни один пароход не взял фрахта на японские порты: страховать перевозку в страну, оставшуюся без флота, не брался никто ни за какие проценты.

Крейсерам назначили линии: Цусимский пролив, выходы из Жёлтого моря, дальше — к Тихому океану, где уже работал Владивостокский отряд. Транспортам — Артур, ремонт, уголь. Дивизиону досталось то, чего я ждал и не ждал: две недели докования в Артуре — первым, вне очереди, — а затем ближняя блокада: работа у самых чужих берегов, ночами. Я попросил одного: закрепить за дивизионом западный пролив.

Просьба была наглая, и за столом это поняли раньше меня. Западный пролив хотели все, у кого были ночные корабли: короткое плечо, близкая база, чужой фрахт на выходе как на ладони. Я сказал, что мы выучили его ночную воду ещё осенью и что учить её заново другим стоило бы дороже. Слева от меня перестал стучать по карте чей-то карандаш.

Макаров черкнул на карте и согласился без обсуждения. Черкал он не глядя — смотрел на меня. Карандаш слева больше не застучал.

Про Артур я выслушал ровно, про проливы — внимательно: доковая очередь, с которой началась гибель «Бравого», закрывалась теперь нами же, первыми.

— Вам, Маринин, две недели на железо и людей, — сказал Макаров. — Заслужили больше, но больше нет. И вот ещё что. В Артуре вас, кажется, ждут не только доки.

Он сказал это без улыбки. Флаг-капитан поднял бровь и опустил. Я поблагодарил и не стал уточнять, откуда сведения.

Весть про Артур дошла до кубриков раньше, чем я вернулся с совета: у трапа меня встречал парад невозмутимых лиц — знали всё, включая, вероятно, и про Пушкинскую. Боцман осведомился, к какому числу готовить корабль к доковой очереди, — и не спросил больше ничего.

Обратно катер шёл против заката. Впереди лежал Артур — доки, «Сторожевой» у стенки, две недели тишины и один дом на Пушкинской, где ждали. За Артуром — чужие проливы и работа по расписанию пароходов.

Дивизион снялся с якорей в понедельник, на рассвете, курсом на Артур. Эллиоты уходили за корму во второй раз за месяц — теперь без проводов и без сигнальной горы в бескозырках: базе предстояло сворачиваться. Реляции ушли накануне — все, кроме одной: свою я отправил, не перечитывая в пятый раз. Пятно осталось на странице.

Глава 23

Проценты

Артур открылся с моря в три приёма: сначала знакомая гора, потом знакомый створ, потом — люди.

Люди стояли везде: на стенках гавани, на Тигровом полуострове, на крышах Нового города, на шлюпках, высыпавших навстречу. Дивизион втягивался на внутренний рейд малым ходом, в кильватер, побитый и вычищенный, и по стенкам катилось «ура» — не флотское, раскатистое, по счёту, а городское, вразнобой, с бабьими выкриками и мальчишеским свистом.

Крепость салютовала. Дивизион ответил флагами — салютовать нам было пока нечем по чину. У Золотой горы навстречу вышел портовый катер с комендантом порта; комендант, старый артурец, поднялся на «Сторожевой», оглядел заплату на месте леерной стойки, тёмные разводы на юте — и не сказал про них ни слова, только пожал руку дольше положенного.

Сундучки Ковальчука и Сеничева ушли на почту в тот же день — под Полтаву, посылкой за счёт дивизиона, с описью в двух экземплярах: это было всё, что мы могли сделать для двух дворов, о которых не знали ничего, кроме уезда. Артурские адреса были ближе, и по ним пошли ногами: первыми на берег сошли бравцы — те, у кого в городе были семьи погибших товарищей; они шли по стенке тесной кучкой, с узелками, собранными всем дивизионом, и толпа у ворот расступалась перед ними молча. Я