Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

* * *

Через день моя реляция вернулась ко мне — в новой папке, с закладками, с приложенной запиской на знакомом узком листе: «Проект отредактирован для сводного представления. Прошу заверить. Ставров».

Я читал его редакцию долго — дольше, чем писал свою. Работа была великолепная. Ни одного вранья: ни одна цифра не сдвинута, ни одно время не подправлено. Ушла доковая очередь — осталось «вследствие износа материальной части». Ушли два моих отказа Огарёву — осталось «резерв введён в дело своевременно». Ушёл май, ушёл навал, ушла фамилия виновника.

Я взял катер и поехал на «Петропавловск» сам.

Ставров принял меня в выгородке при штабной канцелярии, где теперь жил его журнал: стол, лампа, два аккуратных ряда папок. Он выслушал, не перебивая, потом положил обе редакции рядом — мою и свою.

— Всё, что я снял, Андрей Николаевич, — правда, которая не нужна представлению. Наградные бумаги читают в Петербурге люди, у которых час времени на весь флот. Ваша доковая очередь для них — пятно на странице. Пятно запомнят. Страницу — нет.

— Пятно и есть страница, — сказал я. — Уберите его, и «Бравый» погиб ни от чего. Такой гибели я ему подписывать не стану.

Он посмотрел на меня внимательно — тем длинным взглядом, каким смотрел когда-то в Артуре, через стол с двумя папками.

— Вы помните, что я вам сказал тогда, у себя? Про историю и стройность.

— Помню. Кто сам не напишет своей — тому напишут чужую.

— Так вот вы её пишете, — он тронул мою редакцию пальцем, — а я предлагаю вам её причесать. Это разные ремёсла, но не враждебные. И заметьте: ваша неприятность останется вашей, а моя — нет. Сводное представление подписываю я; ваше пятно в Петербурге будут читать под моей фамилией.

Об этом я не подумал.

Секунды хватило, чтобы подобрать этому приличное название: старший берёт на себя то, что ему по чину.

— А если заверю, — сказал я, — пятно ведь останется?

— Останется. Слово в слово.

— И дойдёт?

— Дойдёт. Их читают невнимательно, но читают.

Он не нажал. А мог: хватило бы одной фразы про то, что мне за это ничего не будет, — и я взял бы перо.

— Причёсанная — уже не моя. — Я придвинул к нему свой лист. — Пусть идёт как есть. Если в Петербурге споткнутся о пятно — значит, прочли внимательно. Такому читателю не жалко.

Ставров помолчал. Потом снял очки, протёр их лоскутом замши — за переборкой стучала машинка канцелярии, пахло сургучом и керосином — и сказал папкам:

— В прошлом феврале, на второй неделе войны, я написал в сводке, что отряд отошёл «в порядке». Он бежал. Мне объяснили, что так нужно для дела, и объяснили убедительно. С тех пор я причёсываю хорошо. — Он надел очки. — Ваша редакция пойдёт как есть. Заверять мне в ней нечего: вам за неё ничего, кроме неприятностей, не будет — этим она и заверена.

Уже у двери он окликнул меня — второй раз за наше знакомство:

— А время отдачи резерва я в журнале поправил. У вас в черновике стояло по памяти, а по прокладке «Расторопного» — на четыре минуты раньше. Вы себе присочинили лишние четыре минуты колебаний. Журнал таких подарков не принимает.

Я взялся за скобу и дверь не открыл.

— Подарков?

— Подарков. — Он уже писал и головы не поднял. — Четыре минуты вам к лицу больше, чем две. Прокладка «Расторопного» этого не учитывает.

Я шёл к катеру, неся под мышкой свою неправленую правду, и думал, что этого человека я не пойму до конца войны. Потом вспомнил, что война кончилась, и поправился: никогда.

На обратном пути катер прошёл мимо госпитального судна — оно стояло на внутреннем рейде, белое, с открытыми для проветривания портами. Подниматься было нельзя: неприёмный час; я передал через вахтенного свёрток для рулевого Гаврилова — фунт табаку, лимоны и записку: «Штурвал скучает. Жду». Ответа в неприёмный час не полагалось.

В каюте я разложил прокладку «Расторопного» и донесение командира смены и сел считать сам. Четыре минуты нашлись там, где он и сказал: между отметкой поворота и записью «резерв пошёл». Я их помнил — и их не было.

Ошибка выходила в мою пользу: резерв я держал меньше, чем написал.

Лист я открыл на том месте — ни строкой выше, ни строкой ниже, — зачеркнул время и вписал то, которое меня выгораживало. Перо шло туго. Промокашку прижал дважды; чернила всё равно легли жирно.

Одинцов зашёл за листом перед ужином и на помарку смотрел дольше, чем на весь лист.

— Переписать набело?

— Не надо. Пойдёт с помаркой.

* * *

Фельдъегерь добрался до Эллиотов в пятницу — с почтой, приказами и одним длинным свёртком, обшитым холстом и запечатанным сургучом в пяти местах.

В свёртке была сабля. Золотое оружие с надписью «За храбрость» — пожалованное ещё зимой, за осенние дела у Артура, за ту ночную работу отряда, о которой я сам уже вспоминал как о чужой. Бумага при сабле перечисляла её путь: Петербург, Москва, Челябинск, Харбин, склад флотского экипажа, обратно Харбин. Грамота догоняла меня полгода по железным дорогам воюющей империи и догнала через четыре дня после того, как война на море кончилась.

Пока я расписывался в фельдъегерской книге, у трапа собралась половина подвахты. Задние подсаживались на кнехты. Саблю пришлось обнажить и показать. Клинок вышел сухо, и стало тихо. Золото на эфесе было петербургской работы — тонкое, ни разу не бывшее в море. Кто-то из молодых потянулся тронуть эфес и убрал руку. Потом другой.

— Можно, — сказал я и повернул клинок плашмя.

Тронули оба, по очереди, одним пальцем. Задние привстали с кнехтов, и оттуда сказали — не мне:

— Наша.

Фельдъегерь смотрел на часы.

Огарёв был при вскрытии. Оглядел клинок. Оглядел темляк георгиевских цветов. Потом меня.

В кают-компании он поставил стакан и попросил слова.

— Позвольте счёт. Сабель у вас две.

— Две.

— Противников — ни одного. — Он поднял палец. — Господа, у начальника дивизиона сабель больше, чем противников. Это высшая форма победы. Дальше расти некуда.

Никто не засмеялся.

Стармех смотрел в стакан. Одинцов разглядывал скатерть. За переборкой работал вентилятор, и было слышно, как он работает.

Огарёв палец не убрал.

Закрыть это можно было одним словом —