Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

связанными руками, их — на белом коне. Здесь конь утонул восьмого июня. За какой стол, в каком городе и на чьих условиях сядут теперь — не знала ни одна книга из тех, что я читал.

Вечером я пришёл на Пушкинскую к чаю — это уже становилось расписанием, первым моим расписанием не о войне. Вера читала вслух письмо от матери из Читы: мать писала, что молебен о победе стоял у них три часа, что цены на чай безбожные и что жениху надлежит беречься теперь пуще прежнего, ибо самое обидное — уцелеть на войне и простудиться на радостях. Мы смеялись; за окном стучали топоры — город строился и вечером.

Утром в доке начинали перебирать второй дейдвуд. Потом третий. Потом стволы, клапаны, сальники — всё по ведомости, до осени.

Глава 24

Рука мастера

Блокадная служба началась с того, что противника не стало. Дивизион вышел из дока за неделю: дейдвуды перебраны, кронштейны склёпаны заново, подводная часть выкрашена к сроку, как дьякон и спрашивал ещё в июне, — и никто не сказал вслух, что спрошено было «к осени или как».

Западный пролив дивизион держал с середины июля: две смены на линии, одна на Мозампском плёсе. Корейский берег лежал в дымке справа, пустой и тихий; Мозампо, месяц назад набитое чужими вымпелами, стояло с голым рейдом: три ушедших туда миноносца разоружились у пирса своей же волей, по телеграфу из Токио.

Работа состояла из досмотров. Большинство несло честный груз по честным коносаментам — рис на Шанхай, лес на Чифу, керосин куда угодно, кроме Японии. Этих отпускали через полчаса, и капитаны махали с мостиков без обиды.

Один англичанин попробовал характер. Лёг в дрейф по первому выстрелу, принял партию вежливо, бумаги подал безупречные — и при этом заявил письменный протест «против стеснения свободы мореплавания», с копией консулу и в газеты. Груза запретного при нём не оказалось ни фунта; протест мы приняли, приобщили и отпустили его с миром — и через неделю читали в шанхайском листке его же интервью: капитан жаловался на задержку и отдельно, с удивлением, отмечал, что русские вели себя «до скуки корректно».

Между досмотрами жила линия: уголь с транспорта раз в четыре дня, смена дозорных пар по свистку, обед по расписанию, почта раз в неделю из Артура.

Блокада не топила Японию: она её высушивала.

* * *

Раз в несколько дней попадался другой.

Германца взяли на четвёртый день, у самой кромки. Шёл в Фузан. По коносаменту — сельскохозяйственные машины.

Лёг в дрейф по первому окрику. Трап подал раньше, чем спросили. Капитан ждал у трапа сам.

Досмотровую партию вёл мичман с «Блестящего»; рассказывал он потом дважды, и оба раза одинаково. Бумаги ему подали в руки. Коносамент, судовая роль, свидетельство. Чернила почти не просохли.

— Спешу с приливом, — сказал капитан.

Мичман смотрел бумаги полчаса. Не нашёл ничего.

Полез в трюм.

Ящики стояли по-хозяйски. Найтовы свежие, крепление новое. Мичман потрогал рым. Потом поднял голову на стрелу.

Под жатки такой не берут.

Он велел вскрыть верхний ящик. Вскрыли. Внутри лежала жатка — разобранная, в масле, честная.

Мичман сел на корточки. Полез рукой между ящиком и настилом. Настил под ладонью просел.

Рука ушла до локтя и легла на железо. Плоское, холодное, в заводской смазке.

Он не стал вынимать. Вылез, обтёр руку о брюки и приказал вскрывать настил.

Под машинами лежало полтораста тонн броневой стали в болванках.

Пароход пошёл в Артур с призовой партией. Капитан, подписывая протокол, ругался не на нас, а на грузоотправителя: тот клялся, что «всё согласовано».

* * *

Сбой пришёл ночью, на вторую неделю.

Линия смены шла по воде, тралённой неделю назад. Воду объявили чистой. Ходили по ней с тех пор каждый день, без оглядки.

В четверть второго под скулой «Расторопного» встал столб. Глухой, тяжёлый. С той нотой, которую из нас каждый знал на слух. Мина.

Я был на линии в шести милях. Услышал раньше доклада. «Сторожевой» дал полный ход.

Пока бежали, в голове провернулось всё расписание беды. Какая переборка. Какой крен. Сколько до отмели.

Прибежали — расписание отменилось.

У его борта, пока заводили буксир, пахло гарью и мокрым железом; из носового люка подавали наверх обожжённых — молча, привычной цепочкой, перехватывая за одежду.

Первого приняли на руки и понесли на корму. Он не кричал. Он говорил — быстро, тихо, не переставая, и никто не разбирал что.

Второй шёл сам. Руки нёс перед собой на весу, ладонями вверх, и не давал к ним притронуться. Ему поднесли кружку. Он посмотрел на кружку, потом на свои ладони. Матрос понял и поднёс сам, к губам. Тот отпил два глотка и отвернул голову.

Из носового люка ещё выходил пар. Тонкой струёй, вверх, в свет.

Командир — из бравцев, принявший корабль месяц назад, — стоял на разбитом полубаке с фонарём и считал своих вслух.

Я велел поднять журналы — вахтенный и тральный, оба.

Их привезли на катере через час. Я читал их у того же фонаря, стоя. Полосу тралили в ночь на семнадцатое. По расписанию. Расписание было моё. Раз в неделю, дивизионным нарядом, с отметкой в журнале.

Отметка стояла. «Полоса чиста, к ходу свободна». Против неё — моя рука.

Я перелистнул назад, к началу блокады. По графам стояло, куда уходили катера в остальные ночи: на уголь к транспорту, за почтой в Артур, под досмотровые партии на купцов. Работы им нашлось на все дни недели, кроме одного. Ту неделю я разметил сам, за столом, в первый день на линии, — и остался доволен тем, как ровно легло.

Я закрыл журнал и подержал его закрытым.

Командир подошёл сам. Лицо в саже, фуражки нет. Стал во фронт.

— Ваше высокоблагородие. Команда налицо. Двое обожжённых, один с ключицей. Переборка держит.

Не спросил, кто объявил ему эту воду чистой.

— Идите к своим, — сказал я.

Он пошёл. Я отдал журналы вестовому.

— Одинцову к подъёму флага. Расписание тралений переписать. Не раз в неделю — раз в трое суток. Всеми катерами. С нынешней ночи.

Вестовой записал. Спросил, до каких пор.

— До распоряжения.

«Расторопный» удержался на воде. Переборка носовой кочегарки выдержала, машина осталась суха. Аварийная тревога была отработана так, что старший механик потом просил занести в журнал «благодарность за выучку». К рассвету «Расторопного» увели на буксире на Мозампский плёс, кормой вперёд, осевшего, но