Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

У половины команды в кубриках лежали теперь газеты с портретами «героев генерального сражения», и комендоры узнавали себя в гравюрах.

Сводка «с той стороны» лежала в той же папке и была короче прежних: в Токио сменился кабинет — ушли обещавшие победу; долг перевалил за полтора миллиарда иен; внутренний заём взамен лондонского дал четверть подписки; армия в Маньчжурии стояла целая — и снабжать её было нечем.

* * *

Портсмут назвали в двадцатых числах июля.

Телеграмма пришла открытая, через все агентства разом: президент Северо-Американских Соединённых Штатов Рузвельт предложил воюющим сторонам направить уполномоченных для переговоров о мире; местом избран Портсмут, штат Нью-Гэмпшир; Япония ответила согласием немедленно, Россия — на другой день, «идя навстречу человеколюбивому почину».

Я прочёл это слово и посидел над ним, как сидят над старым адресом, по которому когда-то жил. В другой моей жизни этот город значил: связанные руки, Витте, «полусахалин», уступки, за которые его потом травили газеты. В этой — туда ехали другие люди с другими бумагами, и за их спиной стояли блокадные линии и призовые стоянки.

В кают-компании телеграмму читали вслух, и спор вышел старый: не отдадут ли за столом то, что взято на воде. Огарёв высказался в том смысле, что дипломат — это человек, которому жалованье платят за слово «уступка»; старший офицер возразил, что с нашей блокадой уступать можно разве что из вежливости. Я слушал и молчал.

Флаг-капитан, пересылая телеграмму по эскадре, приписал одно слово, без объяснений: «Держим».

Я вернулся к карте с точками подъёма мин и стал считать — привычно, по-старому, как считал всю войну. Человек в морских сапогах работал в одиночку, с лодок, под берегом, — и работал не для войны, которой больше не было, а для стола в Портсмуте.

Ответ Макарова на моё донесение о садке пришёл через сутки и состоял из одного слова, которое я уже видел на этих бланках: «Одобряю». Ниже, другим карандашом, рукой флаг-капитана: «Журнал вашей охоты ведите сами. Есть мнение, что читать его будут долго».

Приказ по дивизиону на эти три недели уложился в четыре пункта: линию держать, как держали; тралить по расписанию, ни днём раньше; садок у кромки готовить без шума, силами одной смены; о всяком чужом парусе под берегом — доносить мне лично, в любой час. Люди, отвыкшие от ночной работы за эти недели, услышали знакомую музыку — ночную, нашу.

Дипломаты собирались через три недели. Найти его нужно было раньше — пока чужим козырем на зелёном сукне не лёг чей-нибудь борт.

Глава 25

Вторая копия

Садок стоял пустым две недели.

Полоса у кромки жила по расписанию, как ей и полагалось: тралы днём, дымы по часам, ночами — тёмная вода и двадцать глаз с неё. Минёр не клевал.

Я отстоял на садке четыре ночи. Машина под тобой стоит, и оттого слышно всё остальное — как тянет из кочегарки тёплой золой, как перекатывается под скулой вода, как на баке кто-то шёпотом считает собственные вдохи, чтобы не заснуть стоя. Берег лежал слева чёрной полосой без единого огня, и в этой полосе где-то был человек, который не спешил.

Одинцов, сверяя по утрам пустой журнал наблюдений, мрачнел ровно на одно деление в сутки. На второй неделе он положил передо мной страницу с отметкой, которая в сводку не попала бы никогда: в среду кунгас с вершами прошёл под нашими дымами днём, не тем галсом — вдоль полосы, целиком, от края до края.

— Он не ждёт, Андрей Николаевич, — сказал Одинцов. — Он на нас смотрит.

— Верши у него где?

— По всей полосе. В том и дело: к вершам ходят поперёк, от одной к другой. Он прошёл вдоль.

Я прочёл отметку ещё раз. Час, галс, ветер — две строки. Ни имени, ни лица, ни груза: тень лодки под нашим дымом в среду пополудни.

— Что предлагаете? Снять пару с оста и посадить на рыбаков?

— Не на рыбаков. — Одинцов смотрел мимо меня, в переборку. — На этого.

— По чему опознаем? По галсу?

Одинцов не ответил.

Так пройдёт и любой хозяин верш, знающий свои места лучше, чем мы свою карту. Такие приходят на десятый день, на пятнадцатый, на двадцатый, когда двадцать глаз с полосы — уже восемь. Я сказал: подождём. Одинцов вписал отметку в журнал наблюдений своей ровной рукой, там, где она никому не мешала, и больше о ней не заговаривал.

* * *

А в первых числах августа пришло дело, которого никто не ждал, — не с моря. С почтой из Артура мне доставили предписание: прибыть для дачи объяснений в комиссию, образованную «для обследования обстоятельств снабжения флота в кампанию 1904–1905 годов». Внизу, среди подписей членов комиссии, стояла одна жандармская — ротмистр с харбинской дороги, из тех, что стерегут КВЖД, фамилия незнакомая. Я перечёл подпись ротмистра дважды. Потом сложил предписание и убрал в китель.

Огарёв, узнав, выразился коротко:

— Началось. Тыловые крысы едят друг друга, а звать будут нас — нюхать.

Макаров, которому я доложил об отъезде, отпустил меня без единого вопроса и с одним напутствием: «Говорите там, как реляции пишете. Оба ваших падежа». Он, стало быть, читал — и родительный, и наградной.

* * *

Комиссия сидела в Артуре, в здании порта, и допрашивала — по-канцелярски вежливо — всех, через чьи руки шло снабжение похода. В комнате пахло сургучом и остывшим чаем; за окном клепали — док работал.

Их было четверо: интендантский полковник из Владивостока, корабельный инженер, штаб-офицер по судной части — и ротмистр с торца, отдельно, немолодой, со скучным лицом хорошего игрока. По тому, как трое смотрели на четвёртого, было видно — его сюда не звали, его прислали.

Вёл полковник, по-свойски: мои же зимние рапорты о недостаче лежали перед ним подшитые и пронумерованные, и было странно видеть эту бумагу, полгода пролежавшую под сукном, в новом качестве — уликой. Спрашивали по дням и по ведомостям: про уголь Камрани, про доковую очередь мая, про недостачу, которую мы с Одинцовым и начальником миноносцев нашли зимой и не смогли довести до виновного, — ту самую дыру, к которой вели все подписи и не приводила ни одна. Я отвечал, как писал реляцию: что было — было, чего не было