Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

приносил по уступке — чужой. Торговаться японским уполномоченным было нечем. Наши, сколько можно было судить по депешам, вели себя просто: не требовали лишнего и не отдавали взятого.

Условия проступали одно за другим, как проступает фарватер в расходящемся тумане. Я подкалывал телеграммы в журнал охоты, к минным делам.

Биржи отвечали на каждую статью договора ростом русских бумаг, и о нашей блокаде, месяц назад «стеснявшей свободу мореплавания», теперь писали как о «примере сдержанной силы».

У конторы газеты на Пушкинской с утра стояла очередь — за листками, которые печатали дважды в день; мальчишки выкрикивали заголовки на трёх языках; в госпитале Веры, писала она, раненые заставляли сиделок перечитывать депеши по два раза — «не веря не новостям, а себе». Эскадра читала газеты вслух, по кубрикам и кают-компаниям. Каждая телеграмма о новой статье договора встречалась, как попадание: сдержанным «ну вот» по-офицерски и коротким гулом по-матросски. Петербургские газеты, дошедшие с опозданием на две недели, уже чеканили фразы для истории; лучшую приписывали кому-то из свиты уполномоченного: «Он вёз в кармане войну — привёз мир». Про того же человека когда-то писали иначе.

* * *

А у нас была своя последняя миля.

Привычки, которые мы взяли с кунгасом, легли на карту, как ложатся пеленги: грузу последнюю милю он не сопровождает — значит, груз передают; передают там, где лодке можно стоять, не отвечая на вопросы, — значит, рыбачья пристань; из пристаней на этом берегу жила одна — при деревушке за мысом, где скупщик «ночной рыбы» держал вторую лавку. Мины со взятого кунгаса были последними из его запаса или нет — мы не знали.

Засаду ставили с берега и с воды разом, и не на него — на груз. Неделю пара пластунов из охотничьей сотни, одолженных у коменданта, жила в камнях над пристанью, считая лодки: комары, роса, сухари без дыма и полная невозможность шевелиться от заката до рассвета, потому что деревенские собаки слышали больше часового. Неделю дозорная пара лежала ночами в дрейфе за мысом, без огней, по-садковому, и несла на воде то же самое, с поправкой на зыбь.

Восьмую ночь я отстоял сам. От меня там ничего не зависело, но семь ночей подряд я посылал ждать других, и к восьмой уже плохо понимал, чего именно жду.

Дрейфовали за мысом без огней, развернувшись к берегу бортом, чтобы силуэт лежал на воде плоско и не резал слабого зарева над деревней. Роса садилась на леера с полуночи и к трём часам стояла на них каплями в палец длиной; сукно на плечах набирало её и отдавало холодом до самого рассвета. Зыбь шла с юга — старая, пологая, оставшаяся от чужого шторма, — и на ней миноносец кланялся так медленно, что качку слышала не голова, а желудок. За семь ночей мимо мыса прошло семнадцать лодок, и семнадцать раз сигнальщик докладывал шёпотом одно и то же: рыбак, сети, идёт под берег.

Джонка пришла в начале третьего, с юга, и бинокля мне не понадобилось: она садилась в зыбь всем корпусом, а не носом.

— Ваше высокоблагородие, — сказал командир дозорной пары, не отнимая бинокля от глаз. — Уйдёт же.

Уходила. Считал я не её, а то, что за нею: возьму джонку — возьму перевозчика; возьму перевозчика — деревня узнает к утру; узнает деревня — не придёт мастер, а придёт вместо него кто-нибудь другой, через месяц или через год, и не сюда, и не при мне.

— Пусть уходит, — сказал я.

Она села у пристани глубоко и ушла к рассвету высоко. Между тем и другим от пристани в деревушку снесли четыре ящика — длинных, знакомого размера. Я считал их с воды по одному и на четвёртом додумал то, чего в моих раскладах не было: эти четыре я только что, своей рукой, под расписку собственной догадки впустил в море, и, если мастер не придёт, у меня не останется ни описи, ни объяснения — останется счёт, который выставят рыбаки, паромы и наши же тралящие катера, когда война уже кончится.

Спать я не ложился. В четыре на мостик пришла смена, я отдал ей бинокль, спустился к себе и раскрыл журнал охоты на чистой странице. К подъёму флага страница была та же.

* * *

Брали на девятую ночь, при передаче.

В кунгасе лежали четыре ящика. Те самые. Я пересчитал их с воды, пока подходили.

Стрелять было нельзя. Ни нам, ни им. Одна пуля в раму — и нет ни шлюпок, ни пластунов, ни мастера. И деревни нет.

Две шлюпки вышли из-за мыса. Вёсла обернули парусиной с вечера. Уключины набили ветошью. Гребли вполлопасти. Всплеска не было — было шипение.

Пристань стояла на глубокой воде. За то её и выбрали: гружёный кунгас подходил к сваям и не садился на грунт. Под сваями было черно.

Пластуны сняли часового на тропе. Не убив: увязав. Окликнуть он не успел.

Кунгас отвалил. Осел на корму. Пошёл вдоль свай.

Мы подошли с двух бортов сразу.

Кто-то в кунгасе двинулся к рамам. Загребной оставил весло и поднял винтовку.

Я взял ствол рукой. Придавил вниз. Он посмотрел на меня. Опустил.

Борта сошлись. Дерево о дерево, глухо, в парусину. Кунгас качнуло. Ящики не сдвинулись — принайтованы.

Тот, кто шёл к рамам, дошёл. Стал на колено. Руки ушли под ящик, к найтовке.

Матрос с носовой банки прыгнул поперёк борта — всем весом, без команды. Взял его в обхват вместе с руками и повалил на ящики.

Возились молча. Оба знали, на чём лежат.

Растащили втроём. У матроса на скуле наливался след каблука. У того из носа шла кровь, и он вытирал её плечом: руки ему уже держали.

С камней зажглись два фонаря.

Бежать было некуда.

Он не побежал. Стоял в кунгасе между рамами — немолодой, сухой, в тех самых тяжёлых сапогах, — посмотрел на фонари, на борта, на воду и сел на банку, как садятся в конце длинного рабочего дня. Когда его поднимали к нам, он оступился на трапе, и Одинцов — Одинцов, у которого этот человек убил лодочников, минировал фарватеры и полтора года стоял костью в горле, — машинально поддержал его под локоть. И сам посмотрел на свою руку.

* * *

Имени он не назвал. Бумаги при нём были на троих разных людей, все три — настоящие на вид и поддельные по сути, и он не настаивал ни на одной.