Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

* * *

Утром катера с тралами взяли на той воде ещё четыре мины. Свежие. Поставлены не раньше трёх суток назад — смазка на минрепах не успела обрасти. Поставлены грамотно: не поперёк фарватера, где ищут, а вдоль кромки протраленной полосы.

Первую подняли к полудню и подвели к борту на плотике. Сизов работал с минным квартирмейстером, в четыре руки; я смотрел сверху, с катера.

Плотик качало. Сизов стоял на коленях у рожка, по локоть в воде, и диктовал ровно, как за столом, а квартирмейстер писал огрызком карандаша, придерживая тетрадь подбородком.

— Углубление шесть футов при полной воде. Пиши: шесть. Это не под всякого — это под нас, под миноносную осадку. Броненосец сюда по глубине не сунется.

Он перебрал минреп ладонью до самого барабана.

— Вязан на два шлага с обносом, и по всем четырём одинаково. Пиши так же.

— Интервалы, — сказал он, не оборачиваясь. — Сорок сажен. Сорок. Сорок. Сорок одна: тут банка мешала.

Потом вытер руки о штанину и полез за второй.

Я стоял над поднятой миной на палубе трального катера. Рука мастера. Та самая, что ставила банки на наших створах перед генеральным сражением; та, что минировала Пудун; та, чей хозяин сошёл в Мозампо накануне чужого выхода и у которого, по словам пленного кочегара, было «много работы».

Флот его хозяев лежал на дне. Работа — осталась.

— Из Мозампо ставить не могли, — сказал Одинцов, разложив на столе карту с точками подъёма. — Рейд пуст, мы его видим насквозь. Ставили с малого: джонка, кунгас, рыбачий парус. Ночью, под берегом.

— Значит, он опять там, где был всю войну. — Я провёл пальцем вдоль корейской кромки: бухточки, островки, отмели. — Между нами и берегом.

Охоту начали до темноты, не дожидаясь ничьих разрешений. Дозорные пары сдвинули к берегу, на кромку отмелей; лодки под берегом стали брать и осматривать, а у корейских рыбаков — через переводчика, за серебро и соль — спрашивать не «кого видели», а «кто нанимает».

На вторую ночь взяли лодку у островка: сети в ней были, рыбы не было, а сетям в том месте делать нечего.

Хозяину было лет пятьдесят, и он сел на палубе, куда указали, поджав ноги, и стал ждать. Переводчик наш, из владивостокских, переводил ровно, не смягчая и не прибавляя. Я велел дать рыбаку серебро и меру соли; он взял и то и другое, отодвинул к ноге и поблагодарил.

— Кто нанимает лодки на ночную рыбу?

Он отвечал длинно, а переводчик выслушал до конца и передал коротко.

— Он говорит: русские уйдут через месяц, а японец останется. И он останется, и жена, и дети, и лодка. Говорит, что считать умеет.

— Скажи ему, что мы платим сейчас.

— Он говорит, что сейчас — это ваша цена. Его цена — потом.

Я велел посадить его под фонарём, на виду, рядом с теми, кого сняли с других лодок до него, и оставить так.

Фонарь над ними горел во всю силу. Борт стоял под самым берегом. В трубу с того берега лица под фонарём читались наперечёт. Сидели они рядом и между собой не говорили. Друг на друга тоже не смотрели.

Я ушёл на мостик и стал ждать. Рыбак сидел ровно, поджав ноги, и смотрел не на нас — на тёмную полосу берега.

Через полчаса он сказал что-то, не поворачивая головы. Переводчик поднялся ко мне.

— Спрашивает, долго ли будет гореть фонарь.

— Скажи: до утра.

Переводчик сошёл вниз и передал. Рыбак выслушал и опустил голову к коленям.

Через час он назвал фамилию скупщика, платившего за ночную рыбу вдвое, и место, где тот платит.

Потом заговорил снова, тише и много короче, и переводчик передал.

— Просит не записывать.

Одинцов уже стоял с раскрытой книжкой.

— Записывай, — сказал я.

Донесение ушло Макарову в тот же день: мины свежие, постановка кустарная по средствам и мастерская по исполнению, почерк прежний, человек — тот самый. Ответ пришёл к ночи: «Найти. Время не ограничиваю. Способ — тоже».

План созрел на третью ночь, над картой. Этот человек всю войну работал по нашим привычкам: бил в стыки вахт, в протраленные полосы, в уверенность. Значит, ловить его следовало его собственной привычкой. Мы начали готовить ему кромку: полосу, которую демонстративно протралим, объявим по всем правилам чистой, пустим по ней пару дымов по расписанию — и будем смотреть на неё ночами в двадцать глаз с тёмной воды. Рыбаки зовут это ставить садок. Одинцов, вычерчивая схему, назвал по-своему: «Наживка и рукав, Андрей Николаевич. Как учили». Мы оба помнили, чем был оплачен тот урок прошлым летом.

* * *

Консульство в Шанхае разыскало семью Вана — лавочника с пристани, который зимой продавал нам тропы и молчание и которого в феврале увезли в море и не вернули. Вдова с двумя сыновьями жила в наёмной комнате при складе фирмы «Вучан»; старший сын, четырнадцати лет, работал на упаковке чая. Ей передали — через консульского переводчика, под расписку — долг мужу за зимние услуги, удвоенный, и бумагу, по которой фирма «Вучан» получала подряд на снабжение наших призовых стоянок зеленью и рисом.

Расписку она подписала оттиском пальца, и в донесении была ещё опись мелочей: комната три на четыре, на стене — лубочная картинка с джонкой, старший сын на вопросы отвечал за мать и по-английски, младший всё время молчал и держал её за рукав; подряд для «Вучана» выправили на имя старшего. Переводчик добавил от себя, в конце донесения, что вдова спросила только одно: наказан ли человек, из-за которого увезли мужа. Консул велел ответить «ещё нет». Вдова, выслушав перевод, повторила одно слово: «ещё».

Я читал это донесение вечером, после вахты, и держал его в руках дольше, чем нужно бумаге.

Когда я убирал донесение обратно в папку, под ним лежал мой собственный список, переписанный набело для журнала охоты: двое лодочников, фамилия скупщика, место, где он платит. Я положил донесение сверху, завязал тесёмки и убрал папку в рундук.

С госпитального судна, ушедшего в Артур, о Гаврилове писали через фельдшера дивизиона: ходит по палубе, скандалит с врачами о сроке выписки, осколок носит на шнурке — «до штурвала не расстанусь». Я велел фельдшеру отвечать, что штурвал ждёт и торопиться не надо.

«Расторопный» тем временем латали на Мозампский плёс своими силами — до дока он мог дойти и позже, а линия недосчитываться