Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Допрашивали его той же ночью и всё следующее утро — на «Сторожевом», в кают-компании, при мне, Одинцове и переводчике; конвойным он был не нужен.

Начал Одинцов, с груза.

— Спросите его: война кончается. Может, уже кончилась. Кому предназначались эти четыре ящика?

Переводчик перевёл. Пленный выслушал, глядя на переводчика, а ответил мне — без заминки:

— Он говорит: подряд был оплачен вперёд. Ещё в июле. Он отрабатывал оплаченное.

— Кем оплачен, — сказал Одинцов. Не спросил.

Переводчик передал. Пленный дослушал и не ответил.

Одинцов записал в тетрадь одно слово и подчеркнул его дважды.

Потом положил перед ним на стол лист — опись: «Расторопный», двое обожжённых, перелом ключицы; лодочники Чифу, по фамилиям, сколько их знали; Ван — отдельной строкой. Пленный прочёл весь лист, не пропуская. Потом попросил карту.

Карту принесли нашу, рабочую — в пятнах, с наколами циркуля. Он развернул её сам, обеими руками, повернул к себе Пудуном и попросил карандаш. Одинцов подал свой.

Ставил он не подряд и не по берегу — по порядку своей работы: крест, потом отступал глазом и ставил следующий. У Пудуна, у створов, у кромок. Между третьим и четвёртым остановился, подержал карандаш на весу и сдвинул четвёртый на полкабельтова мористее. Против каждого писал число мин, глубину и дату. Почерк был писарский, ровный.

Крестов вышло двенадцать.

Я знал девять.

Три лежали не у створов и не у кромок, а на чистой воде, где нам искать было незачем: там пока не ходил никто — там пошли бы после войны. Я раскрыл журнал охоты на числах, которые он написал против этих трёх. Против первого у меня стояло «без результата, туман». Против второго — «без результата». В третью ночь дозорная пара стояла у Пудуна. Я поставил её туда сам.

Вопрос у меня был один, и я задал его через переводчика: как.

Он выслушал и ответил коротко; переводчик передал, подбирая слова:

— Вы читали то, что он показывал. Он тоже вёл журнал. Вы в нём есть.

Одинцов принимал карту молча и с описью; он год ходил этими фарватерами. На банке у Пудуна — той, зимней, первой — он задержал карандаш и посмотрел на пленного долгим взглядом; пленный выдержал его и наклонил голову на четверть.

— Почему? — спросил я его через переводчика.

Он ответил. Негромко, глядя на свои руки, и переводчик перевёл, подбирая слова:

— Он говорит: мины — как долги. Пусть по ним заплатит опись, а не дети.

Я смотрел на его руки — в трещинах и несмываемом сурике, том самом, из банки в описи.

— Спросите его, — сказал я переводчику, — тот человек в Чифу, зимой. Лодочник Ван. Его лодка.

Перевод был короткий, ответ — ещё короче. Переводчик помолчал, прежде чем передать:

— Он говорит: да. Он говорит: это был приказ, а приказы тогда ещё были. И он говорит, что помнит лодку. Он помнит все лодки.

Я записал в журнал охоты время взятия, число ящиков и три строки допроса. Моя работа кончилась этой ночью, у этой пристани, и кончилась чисто: без единого выстрела, живым — все, включая часового на тропе.

Его сдали в Артур под конвоем, с описью, картой и всеми тремя бумагами. Что с ним будет, не знал никто: война кончалась, а он проваливался между законами — не военнопленный, не пират, не уголовный. Комиссия, ещё не разъехавшаяся, приняла его с видимым интересом. Карту трёх неизвестных банок в тот же день передали тралящим катерам — работы им хватало до зимы.

Пятой встречи не случилось — случилась первая: полтора года мы знали друг друга по почеркам.

* * *

Мир подписали двадцать третьего августа, под вечер по портсмутскому времени, — у нас было утро двадцать четвёртого, и телеграмма пришла к подъёму флага. Сигнальщик, приняв её с поста, донёс до мостика бегом и вручил, задохнувшись, без слов.

Макаров собрал командиров на «Петропавловске» — не совет уже, а чтение. Флаг-капитан читал условия по пунктам, стоя, по телеграфному бланку, и никто не садился, хотя стульев хватало. Аренда Квантуна с Артуром и дорога — за Россией. Корея — вне чьих-либо сфер, под собственным правительством, с выводом всех иностранных войск. Сахалин — целиком русский: высаживаться на него было некому и не на чем. Контрибуции — нет. После каждого пункта он делал паузу, как делают на молебне, и в паузах слышно было только вентилятор. На «пленные — домой, обеим сторонам» бланк кончился; флаг-капитан сложил его вчетверо и разгладил сгиб ногтем.

Больше читать было нечего. Флаг-капитан посмотрел на Макарова, и Макаров встал.

— Господа. Война кончена. — Он обвёл нас взглядом, задержавшись, мне показалось, на каждом. — Год назад нам было нечем её кончать. Всё, что легло сегодня на бумагу, вы возили на палубах — углём, торпедами, вахтами и людьми, которых мы отдали. Помните цену. Не позволяйте никому — газетам, Петербургу, самим себе — рассказывать, что это было легко.

Он помолчал и добавил другим голосом, будничным:

— Приказ по флоту будет к полудню. До полудня — свободны.

Приказ по флоту, вышедший к полудню, был по-макаровски короток: благодарность экипажам; блокадные линии снять по ратификации; дивизиону — передать западный пролив крейсерам и следовать в Артур.

Никто не двинулся. Потом дьякон — не командир «Блестящего», а корабельный, настоящий — начал вполголоса «Тебе Бога хвалим», и его подхватили, вразнобой и не в лад.

Артур узнал к полудню. С рейда салют не слушали, а считали: над батареей вставал дым, а толчок доходил по воде с опозданием, и каждый выстрел приходил дважды — сперва глазом, потом в грудь. Двадцать один раз.

* * *

К спуску флага с госпитального катера поднялся на борт Гаврилов — худой, стриженный, с бумагой о выписке и осколком на шнурке поверх тельняшки. Доложился по форме: «Рулевой Гаврилов из лазарета прибыл». Боцман принял у него сундучок молча, а штурвал — торжественно, двумя руками, как передают икону.

— Живой, — сказал кто-то на шкафуте.

Гаврилов взялся и первым делом переложил руль с борта на борт. Влево пошло сразу: он выбирал спицы через верх, широко, всей рукой, и перо в мёртвой воде шло тяжело, но шло.

Вправо он взялся иначе. Не через верх — снизу, коротко,