Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Меня вызывали в столицу — «для доклада Государю Императору об организации ночных действий миноносных сил и для суждений о дальнейшей службе». Внизу, после подписи министра, стояла приписка иной рукой, переданная телеграфистом со всей казённой бесстрастностью: «Наверху ждут. Готовьте ответы на всё».

Приписку я перечитал отдельно. Подписи под ней не было: тому, кто пишет после министра, подпись не нужна. И списка вопросов мне не пришлют.

Вера прочла, вернула бланк и посмотрела на меня — спокойно.

— Когда?

— Пароход в пятницу. Дальше поездом. — Я сложил бланк. — К зиме вернусь.

— Вернёшься, — сказала она. — Ты теперь всегда возвращаешься.

Кот Трал зевнул на перилах и переступил лапами, устраиваясь на ночь. Над Золотой горой стояли звёзды — по-осеннему крупные; на рейде спал дивизион — одиннадцать тёмных силуэтов и один достраивающийся; где-то в Петербурге ждали ответов на всё. Один ответ у меня был готов.

Но это был уже разговор не с министром.

Глава 28

Дальняя вода

Пароход ушёл из Артура в пятницу, как и стояло в телеграмме, и три недели дороги я вёз в кармане приписку чужой рукой — «Готовьте ответы на всё». За три недели бумага обмялась по сгибу.

Море сдал во Владивостоке; дальше был поезд — та самая железная нитка, по которой полгода добиралась до меня жалованная сабля. Теперь я шёл по нитке сам, в обратную сторону, и она отматывалась медленно: Чита, где у матери Веры был дом и откуда пришла на свадьбу телеграмма со «слава Богу» через строчку; Байкал, взятый уже кругом, посуху, без парома, — путь, которого в мою прошлую жизнь на этом месте ещё не было; потом недели одинаковых полустанков, где по газетам знали то, чего я им рассказать не мог, — что война кончилась не так, как кончалась у меня в памяти.

На одном из них — названия не запомнил, запомнил водокачку и наледь под краном — вдоль состава шла женщина в чёрном платке и заглядывала в окна подряд, вагон за вагоном, не выбирая, держа перед собой сложенный вчетверо лист, где даже с моего места видно было, что фамилия на нём не одна, — и когда она подняла глаза на моё окно, я знал, что ответить ей мне нечем. Поезд тронулся.

Газеты я читал всю дорогу. Русские писали про Портсмут языком победителей и уже привыкали к этому языку. Про эскадру писали много и не всегда верно; про дивизион — раз, мелким шрифтом, без фамилий, «ночные действия миноносных сил под Артуром». Я перечёл эти пять слов дважды и отложил газету.

В столицу я приехал в середине октября, в дождь, и Петербург встретил меня огромным, серым, занятым собой. От вокзала до Адмиралтейства извозчик вёз меня мимо витрин, в которых уже горело электричество среди бела дня, мимо газетчиков, кричавших про заём и про думу.

Осень стояла неспокойная: газеты полнились думой, забастовками, манифестом о дарованных свободах, на углах спорили тесными кучками. Но той ярости, что в другой моей памяти этой самой осенью выводила столицу на баррикады и глушила железные дороги по всей империи, в воздухе не было. Выигранная война вынула из смуты половину пороха: столица митинговала заголовками, а не булыжником, и поезд мой три недели шёл без единой чужой остановки на путях.

* * *

Доклад назначили на третий день.

Я готовил его в номере гостиницы, разложив на кровати свои листы, — те самые, что Одинцов переписывал набело, и те, что писал я сам, с виною в родительном падеже. Здесь не было чёрной воды за спиной. Здесь был ковёр, и лампа под зелёным стеклом, и тишина, в которой мой голос звучал чересчур громко для комнаты.

Отведённое время назвали мне в канцелярии буднично, как в порту называют осадку, и в первый же вечер я положил часы на подушку и прочёл свои листы вслух.

Вслух моя война оказалась вдвое длиннее бумажной, и виновата в этом была одна страница — та, которую Одинцов переписывал дольше прочих. На ней стоял столбик фамилий с датами, выведенный набело, без единой помарки, и вслух он шёл с остановкой после каждой строки. Я обвёл эту страницу карандашом от первой строки до последней и надписал на полях одно число, а лист отложил на угол кровати. Дальше пошло проще: чужая ночь, стоившая мне полутора страниц, легла в полстроки — «имели соприкосновение, потери по ведомости».

Часы я держал в руке и проверял себя по стрелке. Набело я садился трижды, и трижды выходило короче: к третьему разу на кровати лежало три листа вместо девяти. Всё, что на них осталось, я мог доложить, не заглядывая в бумагу и не выйдя за отведённое. Вычеркнутое я собрал, сложил вдвое и убрал в саквояж, под бельё, а корзина для бумаг так и осталась стоять под столом пустой.

* * *

Государя я видел прежде только на портретах в кают-компаниях. Вблизи он оказался невысок, сдержан и внимателен той ровной внимательностью, которая ничего не обещает; слушал, не перебивая, стоя у окна, за которым мок парадный плац.

Я начал с дела, как и готовил.

— Звенья мы собирали сборные, — сказал я. — Артурцы и балтийцы вперемешку, не по списку старшинства: ведущим шёл тот, кто ходил эту воду ночью.

Никто не переспросил.

— После залпа миноносец слеп. Свой дым, свой огонь, а ход при этом полный. С мостика не видно ни зги. У нас на юте это зовут слепым промежутком.

Слова легли в ковёр.

Кто-то в свите за моей спиной переступил с ноги на ногу. Адъютант у двери двинулся вбок и посмотрел не на меня, а на часы. Государь не шелохнулся. Внимательность его не переменилась ни на волос.

Я сбился.

— Слепой промежуток, — повторил я. Ковёр принял и это.

За этим словом у нас на юте стоял мокрый брезент, и счёт вслух, и столбик фамилий с датами. Я поискал других — и посреди фразы обнаружил, что других не знаю. В комнате было тепло. У меня взмокла спина под сукном, там, где ремень.

Кто-то в свите кашлянул в кулак — вежливо, чтобы помочь.

Я пошёл от расписания.

— Ночная атака удаётся не смелостью. Расписанием. Разошлось на четверть часа — платим живыми людьми.

Он задал два вопроса. Первый — от