Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Перед сном поднялся на мостик — без нужды, послушать тишину с воды, — и вахтенный начальник доложил: горизонт чист, в дозоре вторая смена, с «Петропавловска» принято циркулярное — флоту с рассветом идти к Эллиотам, командирам отрядов представить реляции о действиях вверенных соединений к понедельнику.

Реляции. Я посмотрел на тёмный горизонт, где никого больше не было, потом на чистое небо, где никого и не бывало. Про эти двое суток напишут в Петербурге, в Токио, в Лондоне — а среди пишущих есть один человек с ровным почерком, который видел всё.

До понедельника оставалось три дня; внизу, проходя мимо кают-компании, я услышал, как Огарёв вполголоса рассказывает свой мичманский случай — в пятый раз за год и снова с новым концом, и слушали его двое бравских, для которых он был впервые.

Реляцию к понедельнику я напишу сам. Ту, другую бумагу — с графой про отданный резерв — напишут без меня. Я не знал о ней даже названия.

Я пошёл спать — первый раз за полтора года никуда не торопясь.

Глава 22

Стройность

Эллиоты встретили нас, как встречает дом: сигнальная гора отмахала «с возвращением» ещё до входа на рейд, а у бочек уже дымил водолей. Госпитальные пришли днём раньше и выгружали раненых на берег, в отстроенные за год бараки; эскадра втягивалась на знакомые якорные места по-хозяйски, без сигналов. Три дня прошли в железе и ведомостях: дивизион сдавал боевые запасы, принимал уголь, чинил по мелочи то, что можно чинить без дока. На четвёртый день быт кончился, и настала бумага.

За реляцию я садился четыре раза — вечерами, при лампе, под стук выколачиваемых кранцев с палубы: дивизион готовился к переходу.

Первые три раза она выходила гладкой. Рука, натасканная на донесения, сама складывала события в правильный порядок: разведка доложила — дивизион развернулся — атака удалась — потери такие-то. Всё было правдой — и всё вместе было неправдой.

Второй лист дописался за один вечер и вышел лучше всех. Он был написан для человека, который читает такие бумаги пачками и к третьей странице перестаёт читать, и ночь в нём укладывалась так, чтобы глаз нигде не споткнулся: разведка обнаружила, дивизион развернулся в две смены, смены вышли на цель по дорожке проблесков, резерв введён в дело своевременно, потери — согласно прилагаемой ведомости. Придраться было не к чему: каждое слово в этом листе я подтвердил бы прокладкой, журналом или донесением командира смены, а там, где полагалось стоять неловкому, стояло гладкое — то самое канцелярское «своевременно». Я перечитал лист от заголовка до подписи и потянулся за песочницей.

Рука с песочницей над листом и остановилась. Через минуту я засыпал бы написанное, утром отдал бы Одинцову переписывать набело, и вышла бы лучшая бумага за всю мою войну. Я ссыпал песок обратно в песочницу. Лист разорвал — сперва вдоль, потом поперёк, — и обрывки легли в корзину поверх первых.

Третий лист я порвал на словах «умелым манёвром вышел из-под огня»: манёвр состоял в том, что Огарёв пошёл на прожектор в лоб, и слово «умелый» лежало на этом, как лак на ожоге. Бумага рвалась громко; вахтенный за дверью, наверное, решил, что командир не в духе. Командир был в духе. Командир учился писать.

На четвёртый раз я стал писать не порядок, а то, что было. Что смены шли на двенадцати узлах, потому что на четырнадцати труба искрит, — и что цифру эту дивизион добыл из осени, из ночей у Эллиотов, из сожжённого угля. Что резервную смену я не пускал в дело дважды и пустил в третий раз, когда голов на воде стало больше, чем выбросок. И что «Бравый» погиб не от чужой торпеды и не от чужого гения — от дейдвудного подшипника, который ждал дока с мая, а дока не дождался, потому что в мае его очередь ушла на ремонт «Смелого» после навала. После моего навала — так и написал, в родительном падеже, с фамилией виновника: фамилия совпадала с подписью внизу листа.

* * *

К реляции прилагались представления. Три листа фамилий.

Сизов — за две атаки без промаха. Одинцов — за дорожку проблесков, приведшую к цели. Гаврилов — за штурвал. Дальше шли боцманы, комендоры, кочегары, гребцы спасательных шлюпок. Фамилия, тире, за что.

Старший офицер деликатно покашлял.

— Виноват, Андрей Николаевич. Наградная норма соединения.

Он положил бумагу на угол стола. Я дочитал и вернулся к листам. Фамилий было больше.

— Насколько больше?

— Заметно.

Он подождал и сказал то, чего я не знал:

— Вычёркивать будут не по заслугам. С хвоста.

Я поднял глаза.

— С конца списка?

— С конца. Считают снизу вверх, пока не упрутся в норму.

Внизу у меня стояли кочегары и гребцы. Наверху — Сизов и Одинцов.

— Эти пройдут в любом порядке, — сказал я. — За Сизова говорят две атаки без промаха.

— Не по заслугам, Андрей Николаевич. — Старший офицер смотрел на листы, а не на меня. — Я вам это сказал минуту назад. Считают строки.

Я приложил норму к листу. Черта ложилась поперёк списка: всё, что ниже неё, уходило. Сейчас под чертой стояли кочегары. Стоило перевернуть список — под чертой оказывался Сизов.

Я взял чистый лист.

Кочегаров поставил первыми, за ними гребцов. На фамилии Сизова перо стало. Спросить было можно: он сидел через две переборки, пил чай — и ответил бы «как прикажете, Андрей Николаевич». Ответ я знал наперёд, потому и не пошёл спрашивать. Сизова сдвинул вниз, Одинцова — ещё ниже. Работа заняла четверть часа. Тот же список, другой порядок строк.

Старший офицер стоял рядом и смотрел, как я это делаю. Не сказал ничего. Отобрал промокательную бумагу, подал свежую.

Я дописал сверх нормы ещё троих и приложил рапорт с обоснованием: пусть в Петербурге вычёркивают сами, у нас рука не поднялась.

Одинцов, переписывавший реляцию набело, дошёл до этого места и поднял голову.

— Оставить?

— Оставить.

Он переписал, не сказав больше ничего, только нажим пера на этих строках вышел у него чуть сильнее обычного — копия сохранит. Копии он снимал в двух экземплярах, по своему всегдашнему правилу: одна в дело, одна в стол, — и я не