Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Счёт эскадры за оба дня свели к вечеру. В такой не поверила бы ни одна довоенная игра на картах. Погибших — двести восемьдесят шесть. Из них сто восемьдесят три — «Ослябя». Раненых — под семьсот, считая поднятых с «Осляби». Кораблей потеряно два: броненосец и миноносец. Против этого стояла одна графа. Неприятельский линейный флот — уничтожен полностью. Оба сданных корабля уже шли в Артур с призовыми командами. На старом китайском броненосце, рассказывали, призовая партия нашла в кают-компании сервиз, накрытый к обеду, которого не случилось.

О Гаврилове ответили с госпитального к вечеру, на прямой запрос. Жив. Оперирован. Осколок вынут; судовой врач сохранил его и передаст владельцу при выписке, «по неоднократной настойчивой просьбе больного». Лёгкое задето, но дышит сам. Прогноз — «сдержанно благоприятный». Врачебная осторожность этой формулы могла бы напугать, если бы не приписка ниже, торопливая, чужим почерком с ошибками: просил передать что рулевые с осколком не тонут. Я прочёл это вслух на мостике. Боцман крякнул и отвернулся к штурвалу.

* * *

Со штабной почтой пришёл и листок мне лично — узкий, аккуратный, знакомым ровным почерком: «Для журнала военных действий прошу уточнить: время первого залпа Вашего соединения в ночь на 8-е; расход самодвижущихся мин по целям; момент отдачи Вами приказания резервной смене. С совершенным почтением, Ставров».

Штабная шлюпка стояла у трапа: гребцам велено было ждать ответа. Я сел за стол не раздеваясь. Хотелось закрыть бумагу и лечь.

Первый вопрос лёг сам: время первого залпа стояло в голове, как стоит таблица прилива, и тетрадь была не нужна. Второй лёг так же — расход по целям, мина за миной, по обеим сменам. Двое суток подряд я отвечал на всё, что мне подавали: на семафор, на запрос, на доклад, на голос в переговорной трубе. Рука за эти двое суток выучилась класть ответ в графу прежде, чем голова успевала дочитать графу до конца.

Третий вопрос она положила туда же. Тем же почерком, в ту же строку, не задержавшись ни на полсекунды.

Я промокнул, сложил, надписал и отдал вестовому. Слышно было, как он идёт по трапу, как его окликают у борта, как шлюпка отталкивается отпорным крюком от нашего железа и как вёсла берут первый гребок.

В журнале военных действий не бывает графы «момент, когда командир отдал резерв». Эта графа бывает в других бумагах.

Шлюпка была уже в кабельтове, гребцы налегали ровно, и мой лист лежал в ней у кого-то под курткой, от брызг. Я стоял у лееров и смотрел ей вслед, пока её не приняли под борт «Петропавловска».

Бравцев расписали по кораблям дивизиона — в штат, на убылые места. С «Бравым» ушло на дно всё их имущество, до последней иголки, и в тот же вечер по кубрикам «Сторожевого» прошла тихая перепись наоборот: кто что может отдать. Сапоги, бушлаты, бельё, табак, у кого-то нашлась запасная бескозырка — несли молча, не считаясь и не записывая.

В носовом кубрике под фонарём стояли на столе сапоги: рыжие, разношенные, с подбитыми задниками — вторая пара сторожевского комендора. Хозяин сидел напротив, положив руки на колени, и в сторону сапог не глядел.

Бравский взял их, повернул к свету, потрогал задники. Померил. Встал, прошёл до трапа и обратно, притопнул левым. Впору.

Он сел, стянул их и поставил рядом с собой. Потом отстегнул от пояса нож — короткий матросский нож на штерте, с обмоткой на рукояти, с лезвием, сточенным о точило до половины прежней ширины; этот нож был на нём в ту ночь и вышел с ним из воды. Бравский смотал штерт в кольцо, положил нож на стол и подвинул комендору — тем же движением и по той же доске, каким тот подвинул ему сапоги.

Комендор нож не взял. Он сказал что-то — я не разобрал что — и мотнул подбородком в сторону: убери. Бравский не убрал. Он не отвечал и не тянул нож назад, а просто сидел, положив на стол обе руки; и когда стало ясно, что сидеть он будет сколько надо, комендор нож взял и сунул в карман, не поглядев.

Бравский обулся и пошёл наверх, к своей вахте. В кубрике на это не обернулись — там как раз мерили бушлат, и бушлат был короток.

Я вышел, не мешая, и по дороге поставил себе галку: к утру дивизион будет одет. Дивизион собрался в одиннадцать вымпелов — по спискам полный; по памяти он теперь всегда будет одиннадцать и один.

Вечером я сел за ответ Вере. Первый лист испортил сразу: начал с «Милостивая государыня» — рука сама вывела казённое, как выводила трое суток донесения. Второй лист начал со «Здравствуйте» и остановился: за «здравствуйте» полагалось рассказывать, а рассказывать это письмом было нельзя — ни про чёрную воду, ни про крыло мостика, ни про сорок шесть досок. Я просидел над листом четверть часа и написал в итоге три слова, без обращения и подписи, как писала она: «Вернулся. Готовьте кольца». Заклеил, пока не передумал, и отдал в почтовый мешок — первый мирный мешок за много недель: почта уходила утром с транспортом, и на транспорт уже грузили не снаряды.

* * *

Мне нечего было считать. Полтора года — с самого попадания в этот мир и в это тело — впереди всегда лежало что-то, требующее расчёта: выход, срок, чужой ход, который надо упредить, — а теперь впереди не лежало ничего, и не было ни Того, ни его флота, ни того ближайшего часа, к которому надо успеть. Расписание, по которому я жил, кончилось вместе с войной на воде, и на месте расписания стояла просто ночь — тёплая, июньская, тёмная до поздней убывающей луны.

В вахтенном журнале за этот день будут стоять самые короткие записи за кампанию: «Штиль. Горизонт чист».

Я открыл тетрадь — по привычке, как открывают дверь в комнату, где всегда есть работа, — а работы там не было. Я подержал её открытой, послушал, как не тикает в голове привычный счёт, и закрыл, ничего не записав, — второй раз подряд, и на этот раз с лёгким сердцем.

Под обложкой лежала записка, отвечать на которую было уже не надо — ответ ушёл с почтовым мешком, — и я всё равно перечитал три строки карандашом, торопливые, без обращения, и убрал их обратно под таблицы: пусть едут домой вместе с тетрадью.

Где-то там, на зюйд-осте, за четыре