Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

дважды. Оба раза сбивала пламя. Потеряла ход до пяти узлов — и продолжала доворачивать на ближайшего из нас. Кормовая башня замолчала. Носовая стала стрелять реже и точнее, как стреляет человек, считающий последние патроны. Одно её попадание пришлось в «Наварин», второе разорвалось у борта «Цесаревича». Она не просила ничего и не отвечала ни на что. Наша линия била по ней с дистанции, на которой промахнуться было стыдно, и всё это на глазах медленно переставало быть кораблём — и не переставало быть волей.

На нашей линии, рассказывали после, комендоры между залпами молчали.

У этого часа был и мой собственный счёт.

До темноты — шесть часов. Торпед — на одну полную атаку. Доживёт до ночи — кончать её нам.

Больше некому: линия к ночи отойдёт, крейсера уйдут на охват. Останется темнота, дивизион и человек на крыле.

Я знал, как это делается, — делал этой ночью: дуги, номера, смены, счёт до трёх.

Одинцов подавал время от карты каждые полчаса, как в бою. Я не просил. Он не спрашивал.

— Половина второго, — сказал он.

Солнце стояло высоко.

Я прикинул подход: восемь минут полным, три на выход в атаку. Считал я это второй раз за час.

Счёт пошёл наоборот. Не «доживёт ли она». А «дожила бы».

Стволы у неё считаны, ход — пять узлов. Она не отвернёт: ей некуда. Ночью её берут с двух бортов.

Я ловил себя на том, что смотрю на солнце чаще, чем на чужой борт.

— Три четверти второго, — сказал Одинцов.

Я не стал додумывать.

Сизов у носового аппарата стоял со снятым чехлом и на мостик не оглядывался — нарочно.

* * *

Дивизион держал завесу в полутора милях, и в бинокль мне было видно то, чего не видно с линии: крыло мостика «Микасы». На крыле, у самого обвеса, стоял человек — невысокий, плотный, неподвижный. Он стоял там с полудня. Вокруг него дважды меняли сигнальщиков; за его спиной горела и тухла надстройка; он не сходил вниз и не брался за поручень. Я знал, кто это, — по фотографиям из другой жизни и по рассказам пленных из этой. Вчера так стоял Бэр — пока крыло не легло в воду. Раз он поднял руку — не пригибаясь, скупо, — и что-то приказал; сигнальщик рядом с ним согнулся над фалами. Раз возле него разорвало обвес, и он переступил через сорванную парусину, не поглядев вниз.

В третьем часу залп с «Цесаревича» накрыл её носовую надстройку. Когда дым снесло, крыло мостика было пустым.

До темноты оставалось пять часов. Они не понадобились.

Я опустил бинокль и некоторое время смотрел на воду перед собой. Пальцы затекли — я держал бинокль у глаз, оказалось, без малого час и опускал его за это время дважды. Одинцов рядом снял фуражку — и надел через минуту, когда на «Микасе» снова показались люди: живые, у шлюпок. Сизов внизу натянул на аппарат чехол и затянул шнуровку сам, не позвав номеров. На линии ещё стреляли; потом, в несколько минут, огонь стих сам собой, без сигнала, — как стихает разговор, когда в комнату вносят весть. «Микаса» больше не отвечала. Флаг командующего над ней стоял по-прежнему, но теперь это был флаг над пустым крылом.

С «Микасы» пошли шлюпки — им разрешили без сигналов: никто по ним не стрелял, и они это поняли раньше, чем поверили. Последняя шлюпка отвалила уже в сумерках, и в бинокль было видно, что везёт она не раненых: ящики с журналами и что-то плоское, прямоугольное, бережно увязанное в брезент. Что это было, я узнал позже, от пленных: портрет императора из салона.

Она тонула долго, до самых сумерек, — садилась носом, честно, без крена, как будто и здесь держала строй. Оставшиеся три вымпела спустили флаги в течение получаса. Пленный флаг-офицер скажет вечером на «Петропавловске» то, что потом попадёт во все реляции и учебники — уже не наши, а их: командующий был убит осколком на открытом мостике, на котором простоял оба дня, не сойдя в рубку ни на час. Он остался с кораблём, как обещал своему императору.

У Японии больше не было линейного флота. Это случилось в третьем часу пополудни, восьмого июня, при ясной погоде и малой зыби, и не было в ту минуту на нашей линии ни одного «ура».

* * *

Вечер пришёл с другой работой.

«Микаса» уходила под воду в миле от нашей завесы, и в воде были люди. Сигнал с «Петропавловска» был из одного слова, и слово было «Спасать». Дивизион пошёл первым — у нас это было отработано лучше всех, и вода у нас была уже третья за двое суток: вчера — чёрная, ослябская; ночью — у горящего «Бравого»; теперь — чужая, но на вкус, я думаю, такая же.

Мы работали до темноты. Слова не переводились — работали жестами через леер; счёт поднятых вёл переводчик, вслух и по-японски, чтобы из воды слышали: своих считают. Сорванные ладони не успели зажить со вчерашнего, и брали через боль, молча. Подняли триста восемьдесят человек на весь отряд спасения — меньше, чем с «Осляби». Чужие дольше не шли к нашим концам. Потом пошли — сначала молодые, за ними остальные.

Одного я видел сам. От начала до конца.

Он держался за обломок рангоута саженях в пяти от борта. Рядом, шагах в двадцати, на всплывшей люковой решётке сидели трое. Он был отдельно.

Вода была не ослябская. Угля в ней не было. Была нефть с горелого борта, тонкая, радужная. И бумага. Много бумаги. Кто-то вытряхнул за борт целый шкаф.

Мои дали ему выброску с первого раза. Легла точно, у самой руки. Он посмотрел на конец. Потом на нас. И отвернул голову.

Матрос выбрал линь и бросил второй раз. Конец лёг ему на плечо. Он повёл плечом, и конец сошёл в воду.

Переводчик кричал ему сверху. Тот же счёт, что и всем. Своих считают. Он не отозвался.

Третий раз бросили с юта, дальше, с расчётом на снос. Конец подошёл к нему сам, по зыби. Он убрал руку.

Держался он плохо. Обломок ходил под ним. Голову он держал высоко. Плечи — уже нет.

Боцман поднял ко мне лицо с юта. Вопрос был про багор.

Я не разрешил.

Тогда с юта закричали по-своему. Не переводчик. Молодой, из поднятых полчаса назад, в чужом бушлате поверх мокрого. Он висел на леере и кричал одно