Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

В четверть десятого сигнальный прожектор «Петропавловска» простучал короткое, адресованное одному дивизиону. Одинцов принял, записал, поднёс к лампе и прочёл вслух:

— «Дивизиону. Ваш час. Работайте».

Ночь на весте была черна, как вода над «Ослябей». Мы пошли в неё всеми одиннадцатью.

Глава 19

Тихий веер

Темноты нам было отпущено два часа.

Луна, три дня как полная, всходила теперь к десяти, и всё, что можно сделать тихо, следовало сделать до её восхода. Это было первое, что я сказал командирам смен ещё у «Камчатки».

Одиннадцать вымпелов шли на вест тремя группами, каждая — в своём секторе. Секторы были нарезаны ещё вчера, на штурманском столе: три ломтя ночного моря, разделённые так, чтобы ни одна наша торпеда не могла найти нашего же борта.

Вторая половина науки шла с оста, от линии: крейсера Энквиста, растянутые дозорной цепью, вели чужие силуэты с самого заката и давали нам целеуказание — короткими проблесками на затемнённых фонарях, в сторону моря, шифром из шести знаков: пеленг и дистанция до подранка, больше ничего. Сами они в атаку не шли. Одинцов принимал проблески с крыла мостика и клал на карту точки; точки складывались в дорожку, и дорожка вела к тому самому концевому крейсеру, что вышел днём из чужой линии с креном.

Хода мы держали двенадцать узлов. Держать пар на марке при малых оборотах труднее, чем на полном, и кочегары работали этой ночью ювелирно, на слух, как настройщики. На двенадцати узлах форштевень не поднимает белой кости, труба не искрит, и корпус сливается с водой раньше, чем чужой сигнальщик успевает поверить своим глазам. «Тихий веер» — записал я когда-то в тетрадь: веер курсов, раскрытый на малом ходу, где каждая спица подходит к цели со своей стороны.

* * *

Сизов принимал торпеды, как принимают лошадей перед дальней дорогой, — ладонью по каждому зарядному отделению, с прислушиванием. Утренний осколок, свой «задаток», он переложил из бушлата в нагрудный карман — ближе.

За час до выхода «Бравый» подвалил к нашему борту, и его командир поднялся ко мне с рапортом в руке. Рапорт был написан начисто, на одну страницу.

— Вал, вашвысокоблагородие. Подшипники с зимы не меняны.

Я взял бумагу. В ней стояло всё: сколько отходили с апреля, что мерили в мае, что мерили вчера. Цифры шли ровным столбцом и в конце столбца загибались вверх.

— Греется?

— Греется. На двенадцати держит.

— А на полном?

— На полном не поручусь, вашвысокоблагородие.

Он доложил это ровно, без нажима, и остался стоять, руки по швам.

— Полного не будет, — сказал я. — Двенадцать узлов всю ночь. Обратно тоже двенадцать.

Он сложил рапорт вчетверо и спрятал в карман. Мне он его так и не отдал.

— Тогда дойдём.

Он спустился к себе, и я слышал, как он уже на своём борту сказал что-то вестовому — коротко, слов я не разобрал, но голос был весёлый.

Перед выходом я прошёл по «Сторожевому» последний раз — коротко, без слов. Команда стояла по местам ночного расписания: у аппаратов, на подачах, у прожектора с закрытой заслонкой. Никто не курил — огонь на палубе был отменён с заката до рассвета. Боцман шёпотом, в кулак, доругивал кого-то за скрипнувшую дверцу.

* * *

Крейсер с креном нашли в начале десятого, на исходе темноты.

Он был именно там, куда вела дорожка Одинцова, — отставший от своих на восемь миль, с потушенными огнями, с одной работающей машиной. Ночь работала на него, и он молчал, как молчит раненый зверь в кустах, — на фоне тлеющего заката его силуэт стоял косо, и этой косины хватило.

Смена дьякона — «Блестящий» со своими — раскрыла веер с зюйда, моя — с норда. Сближение заняло сорок минут.

У трубы всю дорогу стоял человек, приставленный к одной только трубе, и вся его работа на эту ночь была — увидеть искру раньше, чем её увидят с чужого мостика, и послать вниз, в кочегарку. Боцман обошёл палубу дважды, и во второй раз он нёс под мышкой ветошь, которой на ходу обматывал всё, что могло стукнуть железом о железо: дверные задрайки, дужку ведра, скобу у кранца. Ветоши хватило на половину палубы; на вторую боцман пустил чью-то запасную фланелевку и хозяина не спросил.

Матрос у носового аппарата, которого я знал в лицо и не знал по фамилии, все сорок минут держался левой рукой за леер — не потому, что качало, а чтобы не переступать ногами по железу. Когда я прошёл в двух шагах у него за спиной, он не обернулся, потому что поворот головы — тоже движение, а он для себя уже решил, что движений сегодня не будет.

Одинцов работал на карте карандашом и один раз, потянувшись за резинкой, задел ею угол планшета — звук вышел меньше, чем щелчок ногтя, и всё-таки он замер. Он посмотрел на меня, и на скуле у него ходил желвак; сказать шёпотом «виноват» было бы громче самого звука.

Доклады шли шёпотом, по цепочке, от бака до мостика. Дистанция двенадцать кабельтовых. Десять. Восемь. На шести Одинцов молча показал мне на чужой борт: там, у среза кормовой надстройки, на секунду вспыхнул и погас огонёк. Кто-то из их вахты закурил, прикрывая спичку ладонью. Мы были в шести кабельтовых от этой спички, и человек с папиросой не видел нас в упор.

За сорок минут чужой крейсер перестал быть силуэтом. Сначала от общей черноты отделилась корма, потом мачта; потом стало видно, что вторая труба у него срезана почти вровень с кожухом, а рядом с ней стоит что-то бесформенное. На шести кабельтовых его мостик стал предметом: обвес, раструб переговорной трубы, шлюпбалка, с которой свисал незакреплённый конец, и конец этот качался в такт зыби, длинно и спокойно.

С шести у меня был пуск. Законный, чистый, по всем таблицам: неподвижная цель, оба аппарата, веером — никто, включая меня самого, не назвал бы его трусостью. Но с шести торпеда идёт дольше, и за это лишнее время неподвижный крейсер успевает перестать быть неподвижным, если на нём проснётся хоть один человек; а с трёх не успевает никто.

Сизов ждал у аппарата, и я видел его затылок.

* * *

Пять кабельтовых. Четыре. Не проснулись.

Сизов пустил с трёх кабельтовых, веером, оба аппарата. Короткий толчок сжатого воздуха — и всё. Справа, с