Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

всё выше по левому борту, и с каждой минутой её было больше, чем полагается видеть у живого корабля. Одинцов держал часы в руке и вслух больше не считал — счёт кончился на одиннадцати, дальше накрытия пошли сплошняком. Снизу доложили, что машины готовы дать полный по первому звонку; я ответил, что понял, и звонка не дал. Подвахтенные стояли у выбросок с той минуты, как я их поднял, и успели перебрать пеньку по третьему разу.

До него было двенадцать минут ходу. Двенадцать минут — и двенадцать вымпелов под рукой, с прогретыми машинами, с людьми, расписанными по сетям ещё до того, как Того перенёс огонь. Дивизион держали для ночи, и держал его в том числе я: ночью двенадцать вымпелов стоили линии дороже, чем стоили бы днём восемь, пожжённых и растрёпанных чужими перелётами на дороге туда.

С полубака «Осляби» уже прыгали.

— Ваше высокоблагородие. — Одинцов не отнял бинокля от глаз, и голос у него был служебный, ровный, каким докладывают румб. — Когда.

— Ждём.

Всё, что делается без чужого разрешения, я сделал за первые десять минут: подвахтенных наверх, машины на прогрев, концы и сети из шкиперской на палубу. Добра у флагмана я не запросил ни разу — флагман в эти сорок минут доворачивал колонны под сосредоточенным огнём, и запрос от миноносника стоил бы ему ответа. Руки я держал на поручне, и поручень был мокрый: чужой дым садился росой на всё железо, до чего дотягивался.

Сигнал с «Петропавловска» разобрали раньше, чем он дошёл до места:

«Дивизиону — снять людей».

Приказ этот лежал у меня готовым двадцать минут. Я принял его стоя, повторил слово в слово, как принял, и отдал вниз.

Час дивизиона пришёл раньше срока и другим: концы и сети вместо торпед. Я поднял обе ближние смены, Огарёва оставил в резерве, за нестреляющим бортом линии, и восемь миноносцев пошли через простреливаемую воду туда, где умирал броненосец.

* * *

Эта дорога заняла двенадцать минут. Перелёты, предназначенные линии, ложились по всей воде между колоннами. Столбы вставали слева. Справа. Без системы, без пристрелки — чужое железо, которому не хватило своего адресата. Осколки шли по воде плоско, как брошенная галька. На «Стерегущем» разбило шлюпку. На «Блестящем» посекло вентиляторы. Мы шли полным.

Столб встал по носу, в полукабельтове. Мы прошли сквозь его воду. С мостика смыло планшет. Одинцов достал второй. Осколок распорол кожух дымовой трубы. Дым пошёл боком. Ход не упал.

Огарёв запросил прожектором на второй минуте дороги.

«Прошу добро идти следом».

— Отказано, — сказал я Одинцову. — Так и передавай. Без объяснений.

Через три минуты «Смелый» замигал опять. Проблеск шёл длиннее уставного.

«Смены готовы. Люди у сетей. Прошу добро».

— Отказано. Держать место.

Больше он не запрашивал. Треть дивизиона обязана была дожить до ночи нетронутой. Этой третью назначил его я.

Мы резали корму своей линии в трёх кабельтовых. С юта «Александра» нам махнули — одной рукой, наскоро: там тушили своё. Дальше линия кончилась. Началась вода, которая простреливалась насквозь.

* * *

«Ослябя» лежал уже градусах в пятнадцати на левом борту, из пробоин при каждом размахе выходила вода пополам с угольной пылью, и море вокруг него было чёрным — уголь, разбитый взрывами в пыль, покрывал воду маслянистым ковром, и в этом чёрном плавали головы. Сотни голов. Команда шла за борт по приказу: строились у лееров накренившегося борта, прыгали по счёту, отплывали, чтобы не затянуло.

Мы работали, как учились работать год. Подходить вплотную было нельзя: крен рос, а когда такой корабль ложится, он бьёт мачтами и тянет воронкой. Стопорили в кабельтове. Спускали всё, что держало человека. Выбирали из чёрной воды чёрных людей, неотличимых от угля, пока они не открывали глаз. Сизов, по пояс мокрый, работал на сетях со своей минёрской точностью — как заряжал.

Порядок подъёма никто не устанавливал — он установился сам: раненых вперёд, потом по мере сил. Мичман с «Осляби», с рассечённым лбом, трижды отталкивал выброску к своим матросам; на четвёртый раз Гаврилов, перегнувшись, взял его за ворот, как берут котят, и сказал сверху: «Ваше благородие. Не серди». Мичман не рассердился — заплакал, уже на палубе, разом, как отпускает судорога.

У левого борта, под самой сетью, держался один — в кочегарской робе, чёрный, как все они, и молчал. Брали его последним: раненых вперёд. Гаврилов кинул ему выброску. Он не взялся.

— Петлю, — сказал Сизов, не оборачиваясь. — Он рук не разожмёт.

Петлю заводят под мышки, а под мышки надо поднять руки. Одну он поднял. Второй держался за пеньку сети, и разжать её было нечем: пальцы в угольной каше стояли крючьями. Гаврилов лёг на планширь по грудь и повёл конец у него под локтем вслепую, на ощупь. Тянули по двое. В первый раз он вышел из воды по пояс и ушёл обратно — мокрое сукно вылезло из петли, и петля выдернулась пустая. Завели ниже. Со второго раза он поднялся до планширя, и его взяли за робу в шесть рук.

Пока его тянули, у той же сети держался другой.

Его было видно с мостика: рука на пеньке, чёрная, с растопыренными пальцами. Он не звал и не кричал.

Рука была. Руки не стало.

Пеньку выбрали пустой. Команды я не отдал никакой. Сизов на сетях не обернулся: у него в петле шёл следующий.

К концу часа у всех, кто работал у борта, были сорваны ладони. Доктора у нас не было — фельдшер и два санитара на одиннадцать палуб; перевязывали те же руки, что выбирали концы. Спасённые, чуть отдышавшись, вставали к сетям рядом с нашими — тянуть своих.

Крен «Осляби» перевалил за двадцать. С юта ещё прыгали. Из воды кричали — не «помогите», а «сюда». Дальше счёт шёл на выброски: две — два человека. Две — два.

Под конец чужие концевые всё же довернули на нас башни. Три залпа легли в стороне, у пустой воды. Четвёртый — ближе. Я не отвёл ни одного вымпела. А когда чужие башни отвернули, а голов на воде оставалось больше, чем выбросок, я разрешил Огарёву то, в чём отказал дважды. Третий раз он не просил.

«Резерву — в дело».

Он подтвердил одним проблеском и снялся с места раньше, чем Одинцов закрыл заслонку.

Чужой огонь по нам стих — из экономии: добивать спасающих было невыгодно, пока стреляла наша линия. Но перелёты никто не отменял. «Смелый» в