Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

— Джунковский совсем не дурак, офицер, гвардейский штабс-капитан. И языком чесал он не просто так, а по заданию.

Кольт казался мне в этот момент продолжением моей руки. Я удовлетворенно спрятал его в кобуру. Готов. Целиком и полностью.

— Не жалко его?

— Убивать таких я начал еще на Фронтире, а продолжил на Аляске. Знаешь, сколько их было, этих Джунковских, что пытались меня «на место поставить»? Если дам сейчас слабину — съедят. Заживо. И не подавятся. Этот Джунковский — лишь марионетка, Кузьма, а за ним стоят те, кто хочет меня убрать. Или, по крайней мере, унизить. А унижения я не терплю. Никогда не терпел. И не собираюсь.

Кузьма расстроенно покачал головой, его лицо стало совсем хмурым. Он, кажется, понимал мои слова, но не разделял моей решимости.

— Посадят! — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. — Запрещены же дуэли. Это не Дикий Запад, Итон. Тут законы, порядки. За убийство — тюрьма.

Я, в свою очередь, усмехнулся, вспомнив одну из старых русских пословиц, что так часто слышал от него самого.

— Бог не выдаст, Кузьма, — произнёс я, — свинья — не съест. А тюрьма… Думаю, в этот раз обойдется.

Про то, что меня собираются убить Менелик уже устроил отдельный спиритический сеанс, где духи понятно объяснили царской чете весь нехитрый расклад — «враг за порогом». Меня даже хотели вернуть обратно жить в Царское село. Но я напрочь отказался.

Мой путь был определён, и я не собирался сворачивать с него из-за интриг аристократов.

Мне нужно было перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь Кузьму от мрачных мыслей, вернуть его к привычным делам.

— Лучше скажи, Кузьма, — начал я, меняя тон, — как продвигается дело с «движением 1 февраля»? С Кони-то общался? Я видел устав, неплохо адвокат поработал, что скажешь?

Кузьма, до этого нахмурившийся, слегка оживился, словно переключился с одной программы на другую.

— Да, Итон, общался. Адвокат Кони, он человек, конечно, умный, этого не отнять. Устав разработал, как вы и велели — все пункты на месте, все, что вы там про требования гражданских права, и про Сенат. Теперь, говорит, нужно получить разрешение от Министерства внутренних дел и от губернатора Санкт-Петербурга. Чтобы завизировали устав общества. А это, как вы понимаете, дело непростое.

— Затянут, да? — уточнил я, предвидя дальнейшие сложности.

— Конечно затянут! — Кузьма махнул рукой, словно отгоняя невидимую муху. — Название то придумали? Нам уже документы подавать…

— «Союз 1 февраля». Участники — февралисты.

— Это как декабристы? — засмеялся старовер

Я сделал вид, что сплюнул через плечо. Нет, наш путь, пусть будет и дольше, но поспокойнее. Ну я на это надеялся.

— Только вот… — Кузьма запнулся, и его лицо стало чуть более мрачным. — Председателя общества выбирать надо. А это… это для меня, Итон, очень сложно. Одна бесконечная говорильня. Конституция, права граждан, то се. Мне бы делом заняться, а не языком чесать. Я в этом ничего не понимаю, да и не хочу. Не моё это, Итон, не моё.

Я лишь усмехнулся. Кузьма был прирождённым практиком, человеком действия, а не слова. И это было в нём то, что я ценил больше всего. Его прямолинейность, его нежелание ввязываться в политические дрязги, его искреннее стремление к простым, понятным вещам — всё это было глотком свежего воздуха в душной атмосфере петербургских интриг.

— Потерпи, Кузьма, — произнёс я, слегка похлопав его по плечу. — Это сейчас кажется говорильней, а потом, когда дело сдвинется, когда выборы в Сенат пройдут, тогда и посмотрим. Это ведь наш шанс изменить Россию к лучшему. А что там у тебя с адвокатом Кони? Как вы друг с другом? Он не давит на тебя?

Кузьма пожал плечами, его взгляд скользнул по туманным деревьям, что уже показались вдоль дороги. Мы выезжали из города, загородные дачи начинали мелькать по сторонам.

— Уж больно он заумный, Итон. Говорит так, что ничего не понять. Учёный человек, чего уж там. Но я с ним стараюсь. Вы его, кстати, спросите, он вам все подробно расскажет. Язык у него, как помело. Готов часами говорить про законы, про юриспруденцию…

Я понимал, что Кузьма, с его простой, деревенской логикой, с его прагматизмом, не мог понять Кони, этого интеллектуала, человека, живущего в мире идей и абстракций. был вынужденным, но необходимым. Однако слова Кузьмы заставили меня задуматься. Он был честен, его прямота была его силой. Если Кони так сильно усложняет, если его риторика не находит отклика у таких людей, как Кузьма, значит, движение рискует потерять связь с народом. А это было недопустимо.

Кони, со всей его интеллигентской наивностью, был слишком податлив. Центристы, эти вечные приспособленцы, эти любители компромиссов, могли легко захватить движение, начать бесконечную говорильню. А мне нужен был инструмент влияния, способный объединять, а не разобщать. Иначе вся моя затея с манифестом пойдёт прахом.

Нужно было срочно подключаться к процессу, брать его под свой личный контроль. Кони был фигурой нужной, но его нужно было направлять, модерировать его активность, а не оставлять его наедине с собственными, порой слишком академическими, идеями.

— Ладно, Кузьма, — произнёс я, решительно выдохнув. — Понимаю тебя. Разберемся. Поговорим с Кони. Союз 1 февралю возглавлю я.

— Вот это дело! — обрадовался старовер, потом нахмурился — Дык это надо в русское подданство вступать!

— Уже подал прошение Его Величеству.

Я откинулся на спинку сиденья, сосредоточенно глядя в окно. Мы выехали на открытое пространство, и туман, до этого плотный, теперь медленно рассеивался, открывая взору широкое, заснеженное поле, укрытое тонкой коркой льда. По обеим сторонам дороги, словно призраки, мелькали загородные дачи, их темные силуэты, утопающие в талом снегу, казались неживыми. А чуть впереди, сквозь молочную пелену, проступила серебристая лента воды, скованная серым льдом.

* * *

Чёрная речка. Место, овеянное легендами, проклятое, трагическое. Мы прибыли туда, когда солнце ещё не взошло, и туман, до этого плотный, медленно рассеивался, открывая перед нами унылый пейзаж. Небольшая поляна, покрытая снегом и редкими кустами, была окружена высокими, голыми деревьями, их ветви казались призрачными, нереальными. Вдали виднелись силуэты фабричных труб, из которых поднимались тонкие струйки дыма, смешиваясь с туманом. Воздух был холодным, пронизывающим, и я чувствовал, как мороз пробирает до костей.

Тут Дантес подстрели Пушкина. В ответ