Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Услышав мой суровый тон, хорунжий Афанасьев тут же дал приказ своим «орлам», и полдюжины амурцев, дав шенкелей лошадям, исчезли в густой траве. Лишь колыхания верхушек давали понять, что в траве кто-то движется — настолько она была высока.

Китайцы, шедшие за повозками, поглядывая по сторонам, оживленно о чем-то переговаривались, причем их лица и жесты попеременно выражали то восторг, то досаду. Лян Фу, шедший во главе колонны своих тайпинов, все больше молчал, но его лицо, обычно непроницаемое, было мрачнее тучи.

— О чем говорят твои люди, Лян Фу? — подъезжая ближе, спросил я его на привале.

— Эта земля могла бы прокормить десять тысяч голодающих в моей провинции, — глухо ответил он. — А досталась демонам. Маньчжуры запрещают нам селиться в этих местах.

Он поднял с земли сухую ветку и начертил на пыльной дороге длинную, извилистую линию.

— Они говорят, что эта земля священна. Что это их родина, колыбель их династии. И чтобы мы, ханьцы, не оскверняли ее, они построили Ивовую изгородь.

— Изгородь? — переспросил я. — От кого нужна изгородь посреди голой степи?

— От нас — подданных Сына Неба. И не просто изгородь, тай-пен. Это целая стена. — Он ткнул веткой в землю. — Рвы и валы тянутся на сотни ли, а по гребням валов в три ряда посажены ивы. Их ветви сплетаются так туго, что и зверь не пролезет. Через каждые сто ли ворота, заставы, солдаты. Чтобы пройти через ворота, нужен особый пропуск.

— А если без пропуска? — спросил Левицкий, с интересом слушавший этот разговор.

На лице Лян Фу мелькнула гримаса, полная застарелой ненависти.

— Тому, кого поймают на заставе, сто ударов бамбуковой палкой. Если ты собирал здесь женьшень или бил соболя — наденут на шею тяжелую колодку-цанъюэ на два месяца, а после отправят в ссылку или в солдаты на границу, в самую гнилую дыру. А если маньчжуры решат, что ты зачинщик, то приговор один — ожидание казни через удушение.

Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.

— Они запрещают нам пахать эту землю, которая могла бы спасти от голодной смерти наших детей. Запрещают под страхом смерти. А сами отдают ее на разграбление вот этим яо [1], этим бандитам, которые служат им. Вот против этого мы и поднялись.

С полудня следующего дня пейзаж снова начал меняться. Первым признаком приближения к жилью стали возделанные поля — бескрайние, уходящие до самого горизонта посадки.

Сперва мы въехали в заросли гаоляна. Высокие, в полтора человеческих роста, толстые стебли с широкими, как у кукурузы, листьями, венчались густыми, красновато-бурыми метелками. Поле стояло стеной, густой и непроглядной, и дорога, прорезая его, казалась узким коридором.

— Из него делают почти все, Да-бань, — пояснил мне Лян Фу, когда я спросил, что это. — Зерно идет в пищу. Стеблями топят печи. Из них же плетут циновки, крыши для фанз и даже заборы. А еще… — он поморщился, — гонят крепкую и вонючую водку, которую очень любят эти самые яо.

За полями гаоляна пошли низкорослые посевы чумизы. Ее тяжелые, изогнутые колосья, похожие на лисьи хвосты, клонились к самой земле под тяжестью зерна.

— Ишь ты, каша заморская, — с любопытством протянул Софрон, срывая один из колосьев и растирая зернышки в мозолистой ладони. — Так вот как растет эта «чумиза», которой мы уже третий год пробавляемся… На пшенку нашу чем-то похожа!

— Похожа-то похожа, а все равно не то, — сплюнув, отозвался один из казаков, прожевав несколько зерен. — Пустая она какая-то, безвкусная. Лучше нашей гречки, видать, на всем белом свете ничего нет!

К исходу второго дня пути сама земля объявила, что легкая дорога кончилась. Мягкие, пологие холмы и равнина уступили место твердой, каменистой почве, дававшей под конскими копытами клубы мелкой, хрустевшей на зубах пыли. Воздух стал суше и заметно холоднее, а на горизонте проступили коричнево-серые острозубые силуэты отрогов Большого Хингана. Ну что ж, похоже, мы приближаемся к цели. «Прогулка» по опустевшему раю закончилась, начиналась охота в горах.

На привале, пока люди разводили костры и поили лошадей, а по лагерю плыл густой запах сытного варева, я приказал снова привести ко мне приказчика. Его подтащили к моему огню, вокруг которого уже собрался весь штаб: Левицкий, Мышляев, Софрон, Лян Фу, казачий хорунжий. Подошел и выздоравливавший Сафар. Ичень Линь все в том же зассанном халате рухнул на колени, не смея поднять глаз от земли.

— Переводи ему, Лян Фу, — начал я спокойно, но так, чтобы толстяк почувствовал в моем голосе скрытую угрозу. — Скажи ему, что я покупаю его жизнь. Цена — честный рассказ о том, что ждет нас впереди. Пусть без утайки расскажет про прииск Тулишена — далеко ли он, каковы подъездные пути, охрана, сколько там работников, — все, что имеет значение!

То и дело бросая на нас затравленные взгляды, Ичень Линь заговорил — быстро, сбивчиво, захлебываясь словами.

— Тай-пен, он говорит, дорога для арб почти кончилась, — ровным голосом переводил Лян Фу. — Еще десять-двенадцать ли по горной дороге, и она упрется в селение Силинцзы. Дальше к приискам — только козьи тропы, где и двоим не разойтись.

— Что за селение? — уточнил я.

И тут выяснилось самое интересное: этот самый Силинцзы оказался не просто какой-то горной деревушкой или простым перевалочным пунктом.

— Это его гнездо. — Лян Фу на мгновение запнулся, подбирая русское слово. — Не деревня — крепость. Его главная база. Там постоянно стоит хороший отряд, не меньше двух сотен бойцов.

Вокруг костра разом стихли разговоры. Левицкий медленно выпрямился, Мышляев, побледнев, отложил в сторону только раскуренную трубку. Двести штыков или, вернее, мечей — это больше, чем весь наш отряд. А если учесть, что они у себя дома, то… То дело становилось до крайности опасным.

— Оттуда, — продолжал Лян Фу, переводя испуганный шепот приказчика, — они ходят охранять прииски.

— Погоди, погоди! — остановил его Левицкий. — Уж не хочешь ли ты сказать, что прииск там не один?

Лян Фу перевел вопрос, и приказчик снова что-то торопливо залопотал, поминутно складывая умоляющим жестом пухлые руки.

— У Тулишэня их много, — мрачнея, подтвердил Лян Фу. — Целая россыпь по горам. Силинцзы — их столица. И сам Тулишэнь… сейчас он должен быть там, в Силинцзы. Обычно он живет в большом доме, ямэне.