Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Допрос не занял много времени. В этот раз не понадобилось даже угрозы пытки: хватило одного моего взгляда, мрачного молчания Лян Фу и воспоминаний о недавней бойне, чтобы приказчик раскололся. Я задавал вопросы один за другим: где, сколько, как. Он лепетал, заикался, плакал, но отвечал подробно.

— Говорит, до главного прииска двести ли, — перевел Лян Фу с таким презрением, будто говорил о дохлой собаке. — На юг, через холмы. Пешком четыре, может, пять дней. Но они так не ходят.

Вспомнив, что один ли — это примерно полверсты, я понял, что нам надо будет преодолеть около ста километров. Не так уж и много, с одной стороны. Но гораздо важнее расстояния —состояние дороги.

— Спроси, как туда обычно добираются. Есть ли дорога или хотя бы тропа?

Ичень заговорил снова, жестикулируя, будто руками хотел выкопать себе спасение.

— У них караван. Арбы, повозки, — перевел Лян Фу. — Все наладил Тулишэнь. Дорога плохая, но проехать можно. На повозках можно за три-четыре дня, если лошадей не жалеть.

— Лошади? — Я прищурился. — У них есть лошади?

Толстяк дернулся, замахал руками, показывая куда-то за стену.

— Там! — выкрикнул он и что-то быстро залопотал.

— За фанзами, — перевел Лян Фу, — в стороне от импаня загоны, сарай для верблюдов, конюшни. Лошади, верблюды для перевалов. Повозки под навесами. Все в исправности!

Я кивнул Мышляеву. Тот исчез, а я дал приказчику десять минут, в течение которых он успел поклясться всеми богами и чертями, что совершенно нам предан и готов служить.

Отправленный на проверку Мышляев скоро вернулся. Его доклад был краток: все так, как и говорил толстяк. За фанзами действительно обнаружились просторные загоны, а под длинным навесом — целый транспортный парк.

Повозки оказались на удивление добротными: на высоких, окованных железом колесах с крепкими осями, покрытыми черным, лоснящимися даже в пыли лаком. Я насчитал восемь грузовых арб. Девятая стояла особняком, щегольская, видать, для самого Тулишэня — красного дерева, с резными бортами, бархатным балдахином, с украшениями из слоновой кости, да еще и на рессорах, обещавших мягкий ход.

Картинка сложилась сразу: не изнурительный пеший марш-бросок, а быстрый конно-колесный рейд. Да и добычу удобней будет вывозить. Наш отряд становился подвижным.

— Значит так, — приказал я Левицкому. — Повозки грузить по полной! Провиант, порох, свинец, все остатки динамита. Раненых — туда же. Бойцов будем подсаживать по очереди: одни идут пешком, другие едут и отдыхают. Так мы дойдем свежие и злые, как черти.

Софрон тут же решил проверить каждую ось, каждую рессору, перебрать всю упряжь. Решили так: три арбы запрячь парой низкорослых, но сильных лошадей. Остальные пять грузовых повозок — верблюдами, они выносливее и неприхотливее. Еще пара лошадей и два верблюда остались в запасе, на случай если кто охромеет в пути. В походе всякое бывает.

Отдав все распоряжения, я вернулся в фанзу и снова уставился на приказчика. Тот втянул голову в плечи, будто хотел спрятаться в своем халате.

— Ты поедешь в первой повозке, — сказал я. — И будешь всю дорогу молиться своим богам, чтобы дорога, что ты покажешь, оказалась правильной!

Пока шла подготовка к походу, я отправился посетить раненых. Когда я вошел в фанзу, превращенную в лазарет, Сафар уже пришел в себя. Он лежал на низкой глинобитной китайской лавке, спокойный и умиротворенный, как будто и не было никакого боя. Выглядел он, однако, плохо: лицо серое, землистое, на скуле чернел огромный синяк. Рядом топтался Тит. Наш великан выглядел потерянным и виноватым, молча, с каким-то остервенением начищая штуцер Сафара.

— Тихо лежи, — прохрипел он, заметив, что Сафар собирается заговорить.

Доктор Овсянников подлетел ко мне сразу. Голос у него дрожал от возмущения и тревоги:

— Владислав Антонович, слава богу, вы здесь! Я категорически запрещаю ему вставать! У него тяжелое сотрясение, кровь из ушей — вы сами видели! Ему нужен полный покой, иначе я не поручусь за его жизнь!

Я молча выслушал. Доктор был прав — по-своему. Он беспокоился о здоровье пациента, исполняя мои собственные указания.

Сафар поднял на меня глаза. В них не было ни боли, ни страха. Только упрямая решимость, такая, что пробирала до дрожи. Он молчал, но я все понял: он пойдет за Тулишеном. И удержать его невозможно.

Я посмотрел на Овсянникова.

— Спасибо, доктор. Дальше я сам. Оставьте нас.

— Но я… как врач…

— Все, что могли, вы сделали. Теперь ответственность на мне.

Он хотел возразить, но встретил взгляд Сафара и махнул рукой. Вышел, всем своим видом показывая, что умывает руки.

Я подошел ближе.

— Доктор прав. Тебе нельзя идти, — сказал я тихо.

Сафар ничего не ответил. Лишь протянул руку, и Тит тут же вложил в нее штуцер.

— Но ты все равно пойдешь, не так ли? — продолжил я за него. И добавил: — Знаешь, я даже не стану тебя останавливать.

Сафар внимательно смотрел на меня, в его узких глазах мелькнуло нечто, похожее на благодарность.

— Только слушай приказ. Поедешь в повозке. Она подрессорена, сильно качать не должно. Когда дойдем, доктор тебя проверит. Если сможешь сражаться — пойдешь в бой. Если нет — нет. С повозки сойдешь только с моего разрешения. Ни шагу пешком! Тит будет следить за этим. Ясно?

Сафар медленно кивнул, сжимая ствол штуцера. Для него это согласие стало единственной уступкой, на какую он был способен. Я вдруг ясно понял: на этом свете воля значит больше, чем плоть. Пока плоть не сдаст окончательно.

Прошло два дня, наполненных трудами и ожиданиями. Импань превратился в натуральную крепость: ворота были не просто починены, но и укреплены контрфорсами, на стенах появились дополнительные бойницы, а дозоры теперь выдвигались на версту вокруг. Ночью горели костры, и часовые перебрасывались гортанными криками на двух разных языках. Ощетинившись сталью, мы врастали в эту чужую, неласковую землю.

На третью ночь, когда над рекой стоял густой туман, дозорный услышал тихий, почти неразличимый плеск. Поднялась тревога, но это оказались не хунхузы. Прибыло наше подкрепление: казаки и нанайцы. Первые лодки без звука ткнулись в обрывистый берег, и из них тотчас же начали сходить наши люди. За лодками шли неуклюжие плоты, на которых перевозили казачьих лошадей.

Переправа тянулась до самого утра.