Служба продолжается - Вильгельм

в штабе погасла одна лампа. Масло было, фитиль цел; Ростовцев увидел, как пламя на мгновение растянулось горизонтально и снова выпрямилось. В дальнем карауле то же произошло минутой позже. Тучкова приложила две отметки друг к другу и отказалась считать разницу прямой задержкой между местами. Писали разными часами, сами часы стояли возле поля, которое их сбивало. Она предлагала сделать простое наблюдение людьми: какой звук первым услышали у верхней решётки, какой — у сухого люка. Прежнее желание измерить всё до решения приходилось заменить честным выбором приемлемой неизвестности.

Гребнев объявил готовность на случай нового выхода существ. Приказ не означал немедленно взорвать рамки и запереть все пути спасения. Сомов вынес лодки за укрытие, Игнатьев подготовил оба орудия, предварительно проверив отремонтированное второе холостым ходом; Зябликов настоял, чтобы новую защиту подающего установили до боевого заряжания. Бельская разместила санитаров по двум сухим маршрутам, не на красивой линии между ними. Для людей за люком назначили отдельную спасательную пару с переносным щитом и лямкой. В журнале появилась строка: «Не начинать разрыв, пока люди из служебного хода не найдены или ход не будет надёжно отделён». Этот пункт задерживал операцию; именно поэтому Гребнев подписал его собственноручно.

Данилевского привели к столу, когда он уже снял дорожный сюртук и сидел, аккуратно сложив руки. Гребнев показал последнюю строку приказа. Инженер возразил, что жизнь людей внутри, если они там есть, зависит от прекращения опыта так же, как жизни людей снаружи. Ему ответили: да, но это не повод действовать без пути к ним. Впервые за день Данилевский спросил не о приборе, а об именах. Баранов назвал Зотова и Поспелова, не скрывая, что доказательств их присутствия нет. Инженер знал обе фамилии из старого сигнального рапорта; всегда считал, что патруль ушёл с другого конца острова.

Руденко, слышавший ответ, неожиданно вспомнил сообщение за двадцать седьмое октября. Тогда заведующему поступил запрос о людях у бокового хода, и тот собственноручно приписал на нём: «Сигнал штатный, до завершения сличения не тревожить посторонних». Он объяснял помощнику, что движение по боковому ходу портит измерения. Сообщение могли отправить до настоящего исчезновения патруля, и относилось ли оно к пропавшим — ещё предстояло установить. Но Данилевский, не зная о чьей именно жизни идёт речь, запретил проверку опасного участка ради чистоты опыта. Он перестал спорить, когда Руденко повторил его слова перед писарем.

— Это не приказ их бросить, — сказал инженер наконец.

— Тогда покажите, где вы разрешили их искать, — ответил Гребнев.

Приказа не нашлось. Данилевский предложил сейчас лично пройти в люк. Сомов отказал; на берегу не было места для искупления, которое подвергает опасности спасателей и стирает показания человека, отвечающего за оборудование. Под охраной инженер мог отмечать на карте полезные технические подробности, показывать несовпадение своих чертежей с настоящими, отвечать за конкретные решения. Это была более долгая работа, чем один поход в белый свет, и оттого менее удобная.

Андрей вышел в коридор на минуту, чтобы не сказать лишнего. У стенки сидел Карпов, натягивал сухую нить на рукавицу. Он ждал распоряжения идти к люку и тем временем чинил вещь для матроса, которого уже сменили. Старый боцман по взгляду Андрея понял, что за стеной говорили о двух пропавших, и не спросил «живы?». Спросил, что держит свет на стене. Андрей назвал три возможных пути нагрузки, ни один не утверждая окончательным. Карпов кивнул: ему нужно было знать, с какой стороны выдернуть человека, если один путь распахнётся. Пока дорогу не определили, он готовил две лямки, не одну.

В первом часу ночи сухой люк сам дал звуковой сигнал. Рыжов стоял снаружи вместе с Кулешовым; оба услышали знакомые три удара. Сомов, которому пришёл доклад, разрешил закрытую разведку только до прежнего каменного порога. За ним новая белизна уже не позволяла видеть трещину в полу. Ковалёв закрепил щит вертикально, провёл через него лямку и попросил тех, кто за люком, назваться. Ответа не было; два стука отозвались слабее. Он произнёс фамилии Зотова и Поспелова по одной. На первую тишина; на вторую что-то тяжёлое задело железо.

— Проверить ещё раз, — попросил Карпов.

Он сам назвал Поспелова по имени-отчеству, которого Ковалёв не знал. Из-за поворота донеслось сиплое «Митрич». Не было ясно, обращались к нему или так назвался кто-то другой. Но это были слова из настоящего горла, а не стук клапана. Боцман выдохнул так, будто потерял равновесие, и попросил разрешения протиснуться к человеку. Оболенский разрешил только после того, как Гуров измерил отклик и отвёл пластину за защищённый щит. Перед их глазами новый порог то удлинялся, то возвращался на место. Если успеть туда в короткую спокойную фазу, обратный путь оставался приблизительно той же длины; обещать второго прохода Гуров не мог.

Оболенский послал Лыткина первым с верёвкой на поясе; за ним Карпов с другой. Сам держал наружный конец и видел, как выправленная рука Ковалёва уже дрожит от нагрузки. За поворотом нашли одного человека, прижавшегося к трубе в тесном кармане. У него было лицо, обожжённое холодом, и жутко спокойные глаза. Матрос назвался Поспеловым и произнёс личное слово, которое Карпов однажды записал на письме к его отцу. Это не было окончательной экспертизой, но позволяло говорить с ним как с человеком, а не с возможной подделкой. Он не мог идти сам. Его вывели вдвоём за плечи, не касаясь влажного шва стены.

— Зотов? — спросил Карпов, когда под ногами вновь оказался старый камень.

Поспелов попробовал ответить. Бельская остановила разговор, пока матроса не напоили и не согрели. Он показал рукой куда-то вниз: второй человек оставался в боковой шахте, потому что там лежала тяжёлая железная дверца. Был ли это Зотов, он тогда не успел сказать. Карпов хотел снова уйти сразу. Оболенский напомнил условие их выхода: отклик увеличился вдвое, старая плита меняла длину, защитная пара перенесла пострадавшего, а не приготовилась к новому пути. Нужно было достать человека, но уже другой дорогой, прежде чем поле станет большим.

Врач сперва установила, что Поспелов жив, измучен голодом и холодом, но способен пережить дорогу в лазарет. Только затем разрешила короткий вопрос. Он прошептал: «Там Зотов. Ему дверь ногу придавила. Вода была плохая». Узнав, что второго видели ещё сегодня, Бельская попросила вывести к шахте санитара, а не только людей с винтовками. В некоторых случаях это единственная разница между долгой дорогой домой и короткой записью о спасательной операции.

В штабе два независимых наблюдателя обнаружили, что свет у хребта каждую четверть часа делает ровно три быстрых пульса. Промежутки между ними сокращались; Гуров не знал,