Служба продолжается - Вильгельм

какой момент станет для суши последним безопасным. Данилевский нарисовал второй путь к боковой шахте с материковой стороны и сам поставил возле него слово «непроверено». По предложению Ковалёва старый сток превратили в маршрут для спасения Зотова без повторного входа в растягивающийся люк. В третьей комнате одновременно готовили три способа разорвать цепь. Спасать человека и искать выключатель приходилось в один и тот же час, силами одних и тех же людей.

Черкасский стоял перед окном, когда над берегом отразилась белая вертикальная полоса. Она ещё не была столбом от земли до неба; скорее, северной стороне острова на секунду достался чужой рассвет. В эту секунду он мог бы разрешить инженеру вновь поставить задержку и сказать, что оборона доверилась его опыту. Слишком мало было доказательств, что прежнюю страховку можно вернуть на работающую линию, не подставив людей внутри. Черкасский приказал опечатать шкаф Данилевского, а все расчёты держать на столе у Гурова, где их разрешалось оспорить. Не против науки: против власти одного человека объявлять опасность допустимой за остальных.

Поспелова в лазарете спросили, сколько раз он слышал море, пока сидел под дверцей. Матрос показал шесть пальцев. Бельская не решила, что прошло шесть дней: при непостоянном свете он мог считать подъёмы воды, короткие обмороки или удары металла. Зато вспомнил деталь, полезную спасателям. Они с Зотовым вошли через боковую дверцу сухим вечером, увидели за нею обесточенный служебный стол и хотели вернуться за начальником. Дверца захлопнулась, а пол за ней стал длиннее, как палуба, которую корабль вытягивает во время качки. Зотов поддерживал его первые часы, потом попал ногой под железо, когда пытался открыть обход. Поспелов не видел, кто включил цепь, и не знал о катушке Климова; убийство телеграфиста произошло уже после их исчезновения. Эта последовательность сужала область вопросов, но не делала ни одного из двух моряков участником диверсии.

Карпов передал показание Ковалёву не через усталую память, а с записанной Бельской схемой положения Зотова. Сапёр нашёл в словах матроса один ориентир: служебный стол стоит выше предполагаемого восточного отсекателя. Если войти к нему с сухой стороны, рядом будет шахта и путь для носилок, а не невидимый удлинившийся люк. Для подтверждения требовалось двое опытных наблюдателей; Ковалёв попросил Лыткина и Рыжова по очереди сверить старые вехи, чтобы никто не прокладывал дорогу к человеку по чужому обморочному рассказу в одиночку.

Руденко, которому позволили дать показание отдельно от заведующего, не смог скрыть собственной подписи на чистовой схеме. Он сказал, что думал о ней каждую ночь после первой телеграммы об аварии. Черкасский отказался подсказывать ему утешительное «вы не могли знать»: на черновике отверстие было видно, и молодой человек видел, как его убирают. Ответственность чертёжника не равнялась ответственности начальника, санкционировавшего опыт, но не исчезала оттого, что Руденко испугался его. Ему предложили помочь восстановить действительный путь кабеля под надзором Ковалёва. Молодой человек спросил, могут ли его показания спасти Зотова раньше суда. Черкасский ответил: если чертёж верен — могут, и это не отменит будущих вопросов.

Гребнев получил из порта на подпись ведомость о брезенте для верхней школы. Он сам мог пропустить её в эту ночь как мелочь среди звуков, приходивших от хребта, но увидел рядом запрос на свечи. В школе стояли дети, а белый свет не давал настоящего тепла. Командир подписал оба листа и попросил из ведомства прежде всего выдать ткань на окна, где отражение мешало спать. Тогда же он приказал оставить у сухой дороги отдельную повозку для Зотова, хотя тот ещё лежал под дверцей. Люди отправлялись за ним не потому, что бумага уже объявила его спасённым, а чтобы возвращение, если оно удастся, не оборвалось на нехватке лошади.

Сомов проверил, дошла ли до каждой заставы новая схема оповещения. Один часовой на северном уступе продолжал пользоваться вчерашней таблицей фонарных знаков: ему никто не объяснил, что три белых пульса теперь приходят со стороны хребта сами. Капитан приказал заменить таблицу и заставил связного повторить весь порядок без бумаги. Ошибка не совершилась лишь потому, что её обнаружили до первого приказа на разрыв. Позднее в рапорте это выглядело бы строчкой о порядке связи; на самом деле несколько людей могли принять белизну за команду открыть огонь. Связной, совсем юный, покраснел, когда его попросили рассказать товарищу об ошибке. Сомов не выдал ему выговора ради чувства порядка — послал переучить три соседних поста вместе с лейтенантом Игнатьевым.

Ковалёв передал в спасательный пост разницу между вчерашним планом и словами Поспелова. На бумаге боковая шахта не имела решётки наверху, но матрос помнил холодный воздух, который шёл оттуда после каждого изменения света. Это позволило искать вход с сухого хребта, не возвращая людей в узкий люк. Рыжов с Лыткиным должны были проверить запах и направление воздуха независимо друг от друга; если они ошибутся, сапёр не станет пробивать камень только ради подтверждения чужой памяти. У трёх мужчин было меньше часа до новой нагрузки, и никто из них не называл осторожность медлительностью, пока искал другой путь к живому человеку.

Андрей вышел под навес и встретил вернувшегося Карпова. У боцмана на рукаве была чужая кровь из потрескавшейся ладони Поспелова. Он не выглядел победителем; один его матрос оставался под дверцей в стене. За бухтой белый свет осветил косточку в кулаке ребёнка, спящего в повозке. Андрей увидел это издалека и подумал, что самое ясное за день теперь пришло от людей, потерявших место в чужом расчёте. С именем Поспелова появился путь к Зотову. С подписью инженера — перечень решений, за которые можно потребовать ответа. А над сухим водомером уже поднималась сила, которой все их бумаги пока не управляли.

Глава 27. "Крепостная угроза"

Соловки, ночь со 2 на 3 ноября 1890 года

Зотова вывели не тем путём, которым выходил Поспелов. Ковалёв с Лыткиным нашли старую решётку над сухой шахтой; метка на трёх планах расходилась почти на двадцать саженей, зато мокрый камень и ржавые заклёпки совпадали с показанием спасённого матроса. Когда сапёр поднял решётку, сверху спустили фонарь на длинном ремне. Внизу кто-то повернул лицо от света и поднял руку, не пытаясь достать ремень.

Поспелов сообщил, что товарищу придавило ногу. Это оказалось верно лишь отчасти. Ногу удерживала не сама тяжёлая дверца, а клин между ней и сухим уступом. Если вытянуть человека прежде, чем подпереть железо, дверца упадёт до пола; если сразу поднимать железо, под ним может открыться работающий канал. Ковалёв попросил у Карпова две корабельные стойки и