Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

и его взгляд упал прямо на то, что лежало у моих ног. Бедного малого сразу повело. Он остановился на полушаге, покачнулся, рот у него открылся, и я увидел, как он медленно бледнеет — сначала под глазами, потом по всему лицу. Опытный глаз военного врача поставил бы ему диагноз мгновенно.

— Ох, — выдохнул он.

Потом согнулся пополам, уперся рукой в мраморные перила лестницы — и его вырвало. Прямо на ступень, на собственный сапог, на край ковровой дорожки.

Я молча стоял и ждал, пережидая когда перестанет звенеть в ушах.

Один из солдат быстро подошёл к подножию лестницы, отогнул край ковровой дорожки от стены, подцепил его и решительно набросил на голову. Потом выпрямился, повернулся ко мне и молодцевато откозырял.

— Фельдфебель Гришин. 1-й гренадерский Екатеринославский Императора Александра II полк. Вторая рота.

— Вольно, — машинально ответил я.

Поручик, закончив с приступом — лицо у него стало ещё белее, чем до этого, — выпрямился, вытер рот тыльной стороной перчатки, и пошатываясь, сделал два шага вперёд. Изо всех сил стараясь сохранять лицо.

— Поручик Волин, ваше сиятельство, — голос у него дрогнул, и он прокашлялся. — Прошу прощения. Первый раз… такое.

— Ничего, поручик, — сказал я тихо. — Со всеми бывает. И даже не в первый раз.

— Отделение приказом нашего штабс-капитана поступает в ваше распоряжение, граф.

— А жандармы?

Поручик посмотрел на меня, и в его глазах что-то качнулось.

— Их срезали из пулемёта. Со второго этажа. Тех, кто шёл в первой штурмовой группе. Человек десять положили сразу, как они подбежали к крыльцу. Мы — вторая волна. Смогли пробиться только потому, что этот их пулемет заклинило на минуту. Нам хватило.

— Понятно.

Наверху, этажом выше, снова заработал «Максим». Сухое, упругое, размеренное «так-так-так-так» — словно кто-то очень методичный стучал молотком по железному листу. Пули шли в сторону улицы — в «гуляй-город». В каждой этой очереди был шанс, что где-то там, снаружи, падает ещё один русский солдат. Или жандарм. Вот же суки!

Засиживаться нельзя.

— Слушай приказ, — я повернулся к солдатам, голос у меня окреп сам собой. — Заходим на площадку второго этажа. Быстро, рывком. Ты, ты и ты, — я ткнул пальцем в троих ближайших, включая фельдфебеля, — со мной направо по коридору. Поручик, берёшь остальных и идёшь налево. Кладете всех, кого обнаружите — мирных тут нет, их выпустили. Все ясно?

— Ясно, ваше сиятельство! — рявкнули в разнобой.

— Тогда — вперёд.

Я выдернул из кобуры второй Наган — тот, князевский, с перламутровыми щёчками, — взял в левую руку. В правой остался тот, что попроще. Два ствола. Как учил меня когда-то старый шериф Мак-Кинли в той далёкой дикой жизни: «Парень, если дело серьёзное — бери два. Хорошо смеётся тот, кто стреляет много и последним».

Мы двинулись наверх.

Солдаты шли за мной на полкорпуса сзади, прижимаясь к стене. Я слышал их хриплое дыхание, позвякивание фляги на ремне.

На площадке второго этажа повалялись тела тех троих, которых я разметал взрывом. Один — тот, без головы, — лежал у самого окна. Второй — скрюченный, с разорванным в клочья мундиром, ещё подёргивался. Третий лежал на спине, уставившись открытыми глазами в потолок, и на его губах застыла какая-то нехорошая, почти довольная улыбка — словно он за секунду до смерти успел подумать о чём-то приятном. Последнему, видимо, повезло с осколком в висок — быстрая смерть. Даже не успел испугаться.

Но стоило нам выбежать на площадку и повернуть в холл второго этажа — как мы столкнулись с ними.

Тоже троица. В расстёгнутых мундирах лейб-гвардии Семёновского полка, с Наганами в руках. Видимо, услышали взрыв и побежали на помощь пулемётчикам. Мы выскочили из-за угла — они вывернули из-за противоположного. Расстояние — шагов шесть, семь, не больше. В упор.

Они среагировали первыми. Вернее, средний из них — коренастый, с чёрной бородкой, с погонами подпоручика. Его рука дёрнулась вверх с револьвером.

— Бей!

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Залпом хлопнули выстрелы — все сразу, с обеих сторон. Я пригнулся — нет, не пригнулся, я рухнул. Прямо вниз, перекатом. Уйти с линии огня, ударяясь локтями и коленями о паркет, но оказаться на метр ниже, там, где никто не ищет цели.

Я покатился по полу, на секунду потеряв ориентировку. Мимо меня, пролетела со свистом пуля. Услышал я и другое — два вскрика. Сзади. Кто-то из моих солдат рухнул — с тем характерным звуком, с которым падает человек, получивший пулю в грудь.

С пола — так-так, — я выстрелил снизу вверх, перекатываясь на живот. Из обоих наганов сразу. Целил в животы.

Двое сложились с криками. Один из них — тот самый подпоручик с бородкой — упал на колени, роняя револьвер. Второй завалился на бок, схватившись за простреленное бедро. Третий — самый высокий, из дальних, — успел отпрыгнуть к дверному косяку.

Фельдфебель Гришин за моей спиной оказался расторопнее всех. Он вскинул свою трёхлинейку от бедра и одним выстрелом снял высокого — пуля вошла тому прямо под ключицу и вышла между лопаток, оставив на белой стене позади длинный красный росчерк, словно кто-то провёл кистью художника.

Я поднялся на колено. Подпоручика с бородкой я добил в голову одним выстрелом из Нагана. Второго, с раненым бедром, Гришин хладнокровно приколол штыком.

Оборачиваюсь — лежат двое моих. Один, молоденький рядовой с испуганным лицом (он так и не понял, что умер), смотрит в потолок с дыркой в груди. Второй, постарше, хрипит на полу, из угла его рта тянется тонкая кровавая нитка. В лёгких клокочет. Волин присел над ним на секунду, потом поднялся и коротко покачал головой. Безнадёжно.

— Вперёд, — выдохнул я поручику. — Дальше. Не стоим.

* * *

Следующие минут десять слились для меня в один сплошной багровый туман.

Коридор. Двери. Дверь — удар сапогом Гришина. Комната пуста. Следующая.

Дверь — удар ногой. Выстрелы изнутри, свист пуль, пыль с косяков. Стреляю высунув снизу руку.

Следующая дверь — заперта. Высаживаем вдвоём с рядовым Барсуковым. Внутри — никого, только опрокинутый письменный стол и разбросанные бумаги с двуглавыми орлами.

Следующая. Это какой-то чиновный кабинет — с резным шкафом, с картой Московской губернии на стене, с зелёным сукном на столе. За столом, за опрокинутым шкафом, отстреливаются трое. Двое офицеров и один, судя по одежде, штатский. Мы вваливаемся, падаем, стреляем из всех стволов. Трёхлинейки бухают часто и