"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

«Я просто споткнулась, дядя», — пояснила она.

Никифор стоял на лестнице над нами, все еще сцепив руки перед собой. Он повернулся, золотая кисточка закачалась, когда лорд-камергер возобновил свое величественное шествие.

Двери в верхней части парадной лестницы охраняли десять рыцарей-экскувиторов, их лица были скрыты за зеркальными масками, а мечи как всегда наготове. По знаку Никифора наш эскорт нарушил строй, и марсиане, и экскувиторы расступились в разные стороны. Лорд-камергер повернулся ко мне. Он поднял руку, сжав большой и указательный пальцы. «Что ж, Марло, ты, кажется, понимаешь всю деликатность этого вопроса, но запомни: ты не должен никому говорить ни слова о том, что тебе предстоит увидеть. Вильгельм...» Голос камергера прервался, и, к моему удивлению, существо отвернуло голову. Я никогда раньше не видел такого проявления эмоций у гомункула, ни разу за все эти годы. «Его безопасность — безопасность Империи — теперь зависит от секретности. Уже ходят слухи. Если о его состоянии станет широко известно...»

«Понимаю», — сказал я. Положение монарха в немалой степени зависело от образа, который он показывал миру. Его лица. Этот благородный профиль, выгравированный на каждой монете его владений, этот портрет, висящий в каждом зале. Император был вне времени, Путеводной звездой констелляций палатинской крови. Неподвижный. Неизменный. Малейшего признака того, что он пошатнулся на своем месте, было бы достаточно, чтобы все остальные звезды начали блуждать. Это говорило об Александре кое-что, что он знал и ничего не предпринял, несмотря на Йода в его ухе, несмотря на другие невидимые придатки Левиафана, двигавшиеся в ночи, как руки Братства.

Никифор снова превратил лицо в похоронную маску. Будто проглотил яд, какую-то горькую пилюлю. Он протянул руку и нажал на замок, контролирующий двери императорской резиденции. Они бесшумно открылись, уходя в ниши во внутренней стене и, хотя были обшиты эбеновым деревом и сусальным золотом, я увидел, что они из титана толщиной в полкубита и закрыты тяжелыми решетками.

Позолоченная клетка.

Только переступив порог, я по-настоящему заметил это, почувствовал, как мое сознание затуманивается. Мое смутное ощущение бесконечности сжалось, превратившись в меньшую бесконечность того, что находилось внутри. Постоянное ощущение присутствия глаз исчезло, и я догадался, что резиденция была защищена экраном Фарадея. Несколько андрогинов из дома Авентов стояли в малиновых ливреях, в париках и с безупречно напудренными лицами, неподвижные, как статуи, выстроившись вдоль стен. Мы вошли в нечто вроде зала для приемов, с темным деревом и красными стенами, увешанными гобеленами, старыми как Империя. Пол был в черно-белую клетку, так что с каждым шагом я все больше и больше чувствовал себя шахматной фигурой. Где-то вдалеке играла лютня, одновременно печальная и веселая.

Нас ждал еще один зал, еще одна пара дверей, на этот раз только деревянных. Двое андрогинов открыли их, склонив головы перед нашим появлением. Селена вздрогнула, и только тогда я понял, насколько стало холодно.

Практически вся мебель, которая, должно быть, украшала это место, была убрана. То немногое, что осталось, было отодвинуто в сторону и выстроено вдоль стен. Только антикварный рояль стоял на своем месте, на возвышении справа от нас. Я вспомнил, что на борту "Лучезарного Рассвета" был похожий инструмент — реликвия с самой Земли. Это было не тот рояль, но меня поразило, что у Вильгельма, казалось, всегда было такое под рукой.

Слева на мольберте стояло незаконченное полотно, палитра и кисти лежали на табурете сбоку. Я сразу узнал стиль. Это был Вианелло, тот самый Вианелло, который тысячу лет назад написал портрет императора для коронации. Тот самый Вианелло, который написал портрет матери Вильгельма по случаю ее вступления на престол, а до нее — портрет Аврелиана III, а до него — Михаила VII.

Его присутствие показалось мне дурным предзнаменованием. То, что он рисовал, было самой болезнью.

Селена ахнула и прижала руку ко рту.

Нас ждала машина, позолоченные ясли для фуги, стеклянная поверхность которых была покрыта инеем. Рядом с ней располагались ряды оборудования, консоли, мигающие синим и красным в тусклом свете комнаты, при этом присутствовали два схоласта и маленький человечек в черной шапочке, который стоял и с болезненной улыбкой наблюдал за страданиями принцессы. Сначала я принял его за священника в черной одежде, но он был одет в античном стиле, а не в неоегипетские одежды языческого духовенства.

Никифор подошел к яслям и глубоко поклонился. «Ваше Сиятельство, — сказал он, — я привел лорда Марло, как Вы просили. И Ваша дочь, Селена, вернулась».

Человек в черной шапочке нажал на клавишу на своей консоли, пробормотал что-то своим коллегам-схоластам, один из которых, в свою очередь, послал пару андрогинов осмотреть другие части машины. Я услышал слабое жужжание включающегося механизма, едва на грани слышимости, и из машины раздался голос — тот же ровный и бесстрастный, который я слышал на мостике «Демиурга». «Моя дочь...» Слова произносились медленно. «Мне приятно видеть, что ты в порядке. Когда ты исчезла... я боялся, что ты не вернешься».

Мне приятно. Я боялся.

Не нам. Не мы.

Это были слова Вильгельма. Слова человека, а не императора.

Это был не голос Вильгельма. За него говорила консоль.

Человек в яслях не пошевелился. Не мог. Все процессы его жизнедеятельности были практически приостановлены, так что он балансировал на грани смерти. Но маленький доктор в своей маленькой шапочке и темном костюме изобрел средство, с помощью которого наш спящий император не спал. Когда-то я мог бы восхищаться такой машиной. Не тогда. Не там.

Я смотрел только на бедную душу, которая была заключена внутри.

Я понял, почему он показался мне чуть больше, чем лицом, понял графическое размытие и тяжелый макияж, которые были на императоре, когда мы последний раз разговаривали на совете. Это лицо, этот орлиный профиль, это императорское лицо... исчезло. Кожа на щеках и лбу была пятнистой, опухшей, растянутой, словно от гноя, а на шее вздулся ужасный нарост, делавший его похожим на какую-то кривобокую лягушку. Он плавал обнаженным, за исключением набедренной повязки, скрывавшей место, где проходили катетеры, и поэтому почти все увечья, нанесенные его телу чумой, были открыты моему взору. Если раньше Его Величество был подтянутым и прямым, с широкими плечами и чистыми конечностями, несмотря на свой преклонный возраст, то гниль изменила его. Передо мной предстало скрученное и искривленное существо, с кожей, покрытой язвами, похожими на слезящиеся глаза, с пятнами на коже, а ткани под