Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он помолчал. Я видел, как слова ворочаются у него на языке, как он пытается их выстроить.

— Признаю, — сказал он наконец. Медленно, тяжело, как будто каждое слово давалось ему с физическим усилием. — Я был неправ. Насчёт неё.

— Продолжай.

— Без девчонки… — он поморщился, поправился: — Без Ордынской мы бы не вывезли. Когда пациентка начала уходить, когда мониторы орали, когда я сам уже готовился к худшему… она встала и сделала. Просто взяла и сделала то, что никто из нас не мог.

Он посмотрел мне в глаза.

— Это было… мощно. Я не понимаю, как это работает. Не понимаю, что она такое. Но отрицать результат — глупо.

— Согласна, — подала голос Зиновьева. — С научной точки зрения, то, что мы наблюдали, не поддаётся объяснению. Биокинетический контроль такой интенсивности… литература описывает единичные случаи, и все они задокументированы крайне слабо. Но… — она пожала плечами. — Результат налицо. Пациентка жива. Операция успешна. Факты говорят сами за себя.

Семён кивнул, но промолчал. Он и так был на стороне Ордынской с самого начала.

Коровин хмыкнул из своего угла.

— Я ж говорил, начальник. Мир сложнее, чем учебники.

Хорошо. Очень хорошо. Признание — первый шаг. Но недостаточный.

Я шагнул вперёд, опираясь руками о стол. Посмотрел каждому в глаза — по очереди, медленно, давая почувствовать вес моих слов.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. И мой голос стал другим. Жёстким. Стальным.— Елена Ордынская — полноправный член этой команды. С этого момента и до тех пор, пока я не решу иначе.

Тарасов открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

— Она рисковала собой ради пациента. Она сделала то, что никто из нас не мог. Она едва не умерла от истощения, удерживая чужую жизнь на кончиках пальцев. Это заслуживает уважения. Как минимум — уважения.

Я выпрямился.

— Любой косой взгляд в её сторону, любое слово про «ведьму» или «урода», любая попытка травли или изоляции — и виновный вылетит из команды. Немедленно. Без предупреждений и вторых шансов.

Тарасов нахмурился.

— Илья Григорьевич, это…

— Это не обсуждается, Глеб. — Я посмотрел ему в глаза. — Мне плевать на ваши предрассудки и страхи. Мне плевать на то, что говорят учебники или что шепчутся в коридорах. Мне нужна работающая команда. Команда, которая спасает жизни, а не играет в инквизицию.

Тишина.

— Мы лекари, — продолжал я. — Наша работа — лечить людей. Всех людей, любыми доступными средствами. Если эти средства включают биокинез — значит, мы используем биокинез. Если завтра выяснится, что танцы с бубном помогают при инфаркте — мы будем танцевать с бубном. Потому что результат важнее метода.

Я обвёл их взглядом.

— Ясно?

Тарасов медленно кивнул.

— Ясно.

— Зиновьева?

— Да. Ясно.

— Семён?

— Конечно, Илья, — в его голосе было облегчение. Он боялся, что я не заступлюсь за Ордынскую. Боялся зря.

— Захар Петрович?

— А я и не спорил, начальник, — старик ухмыльнулся. — Я ж с самого начала говорил — девка толковая.

— Хорошо. — Я позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. — Тогда считаем вопрос закрытым. Ордынская — член команды. Точка.

Тарасов поднял руку.

— Что?

— Это всё понятно, — сказал он. — Но… что она вообще такое? Биокинетик? Менталист? Что-то ещё?

— Честно? Не знаю. И она сама не знает. Её дар… необычен. Возможно, уникален. Нам предстоит это выяснить.

— Выяснить?

— Да. Изучить, задокументировать, понять границы и возможности, — я усмехнулся. — Зиновьева, думаю, это по вашей части. Если вы, конечно, готовы отказаться от догмы «науке это неизвестно».

Она подняла бровь.

— Наука — это не догма, Илья Григорьевич. Это метод. И если перед нами новый феномен — его нужно исследовать, а не отрицать.

— Рад это слышать.

Дверь ординаторской открылась.

В проёме стояла медсестра — молодая девушка с взволнованным лицом.

— Илья Григорьевич? Вас срочно вызывают к главврачу.

Я нахмурился.

— Сейчас?

— Да. Анна Витальевна просила немедленно.

Странно. Кобрук обычно не дёргала меня по пустякам. Если вызывает срочно — значит, что-то серьёзное.

— Иду, — сказал я. Повернулся к команде. — Продолжим позже. Отдыхайте, вы это заслужили.

И вышел из ординаторской, чувствуя странное беспокойство.

Что-то было не так. Я чувствовал это затылком.

Кабинет Кобрук встретил меня тяжёлой атмосферой.

Я понял это сразу, как только переступил порог. Что-то в том, как сидела Анна Витальевна за своим столом — напряжённая, с поджатыми губами.

Она не подняла глаза, когда я вошёл.

Все стало понятно, когда я увидел кто сидит в кресле напротив нее.

Денис Грач.

Он сидел в гостевом кресле, закинув ногу на ногу, и ел яблоко. Большое, красное, хрустящее. Откусывал с таким видом, будто находился не в кабинете главврача, а на пикнике.

И ухмылялся.

Эта ухмылка мне сразу не понравилась. Слишком довольная. Слишком самодовольная. Ухмылка человека, который знает что-то, чего не знаю я. И которому это знание доставляет удовольствие.

— Вызывали, Анна Витальевна?

Кобрук наконец подняла глаза.

— Садись, Илья, — она указала на свободный стул. — У нас… разговор.

Я сел. Посмотрел на Грача, потом на Кобрук.

— Что случилось?

— ЧП, — сказала Кобрук. Её голос был тусклым, безжизненным. — Финансовое.

— Не ЧП, — перебил Грач, откусывая очередной кусок яблока. — Преступление, Анна Витальевна. Давайте называть вещи своими именами. Растрата.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Растрата, — повторил он с удовольствием. — Нецелевое расходование средств больницы. Нарушение финансового протокола. Возможно — халатность. Возможно — что-то похуже.

— О чём ты говоришь вообще? — нахмурился я.

Грач положил яблоко на стол — прямо на документы Кобрук, оставив мокрый след — и достал из папки несколько листов.

— Помните пациентку из приёмного покоя? Пожилая женщина, расслоение аорты, экстренная операция? Настасья Андреевна Зайцева.

Я помнил. Конечно, помнил. Та самая бабушка, которую Семён спас в приёмном, пока я возился с Ингой. Та самая операция, которой он так гордился.

— Помню. Что с ней?

— Она выжила. Благодаря твоему подчинённому… — Грач заглянул в бумаги, — Семёну Величко. Операция прошла успешно. Протезирование аорты, если не ошибаюсь?

— И?

— И у меня возник вопрос. — Грач сложил руки на груди. — Кто за это заплатил?

Я моргнул.

— В смысле?

— В прямом смысле, Илья Григорьевич.