Погоня за судьбой - Ди

— Лиза, не хочешь поучаствовать? В конце концов, он и твоей смерти хочет.

— Нет, не хочу, — отказалась я. — Он ничего мне не сделал.

— Ну, как знаешь… Что ты чувствуешь, Расмус? Тебе больно? — Седой нахмурился, изучая старика, который уже уронил голову на грудь. — Эта боль заглушила твою внутреннюю, от того, что случилось с твоим отпрыском?.. Чего ты молчишь? Ну вот, отключился… — Он наклонился и приподнял веко Тамберга. — А что это тут у нас? Да он нас пишет, представляешь, Арни? Смотри-ка, его глаза всё записывают. Давай кончать его…

Арни достал из кармана полиэтиленовый пакет и с явным нежеланием протянул его в сторону Седого. Взяв пакет, Седой накинул его на безвольно повисшую голову Расмуса. А у меня внутри всё оборвалось и рухнуло вниз — в холодную пустоту, которая всегда была где-то там, на дне чёрной ямы в душе. Я смотрела, как полиэтилен натягивается на лице старика, и чувствовала, как пот проступает на спине. Было страшно. Не за Тамберга — за Седого. За то, с какой лёгкостью он переступал черту, за которой я сама когда-то оказалась…

Слово сорвалось с губ прежде, чем оформилась мысль:

— Хватит.

Голос был хриплым, чужим, едва слышным, но Седой замер с уже натянутым на голову Тамберга пакетом. Медленно повернулся — его взгляд был пуст, как у снайпера перед выстрелом.

— Это ещё почему?

В горле полыхал пожар, и я сглотнула, пытаясь продавить ком, чтобы дать дорогу словам.

— Я… не знаю вашей истории, но знаю, что происходит, когда в человеке умирает последнее, что мешает ему стать чудовищем. Я слишком долго смотрела этому в глаза. Смотрела в зеркало, считая суставы, которые… сломала в ту ночь. — Я рефлекторно сглотнула, вспомнив розовый дом. — Мы… мы обязаны цепляться за то, что ещё отделяет нас от чудовищ, даже если уже сорвались. Я знаю, что происходит, когда человек разрешает себе всё… Я сама прошла эту черту, давно, на другой планете. И знаешь, что там, по ту сторону? — Вопрос повис в воздухе — Седой внимательно слушал, не перебивая. — Пустота. Ты не станешь сильнее. Ты просто… перестанешь быть тем, кого мог бы пощадить. А потом и щадить будет некого.

Седой, чуть прихрамывая, подошёл вплотную ко мне, достал откуда-то наполовину скуренную сигару с чёрным обугленным кончиком. Спросил:

— Ты хочешь, чтобы я отпустил его? Ты понимаешь, что он — рептилия, хладнокровный убийца? Возможно, даже хуже — он отдаёт приказы.

— Но он же тоже человек. Человек, у которого… отняли сына.

Седой привалился к стене рядом со мной, раскурил сигару и выпустил под потолок облако дыма.

— Ты знаешь, что чувствует человек, который потерял всё? — Он не ждал ответа, глядя куда-то сквозь стену. — Свободу. Страшную, леденящую свободу, когда ты уже переступил черту и знаешь — назад пути нет. Ты можешь всё, ты ничем не связан. Ты уже мёртв — а потому непобедим. Мне знакомо это чувство. Оно притупилось со временем, заросло бытом, как старый шрам, но теперь… когда эта чёрная бездна надвигается на нас, шрам снова разошёлся. И старая свобода вернулась — пьянящая, как первый глоток виски после долгой завязки… Ты правда хочешь, чтобы я снова надел на себя ошейник — «человечность», «правила» — когда весь наш мир вот-вот сорвётся с поводка?

Я узнавала эту логику и узнавала в ней себя — и это пугало больше всего.

— Что ты потеряешь, если отпустишь его? — слабо парировала я.

— Не потеряю. Я приобрету непримиримого врага на свободе. Врага, которому тоже нечего терять. Часто ли ты отпускала своих врагов, Лиза?

— Ни разу. Но это не уберегло меня от потерь.

Он некоторое время размышлял, затем оттолкнулся от стены и направился к выходу из помещения. На пороге обернулся.

— Арни… — Голос Седого снова приобрёл привычную деловую плоскость. — Такси для господина Тамберга. И подготовь машину, мне пора. — Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни благодарности, ни злости — лишь холод, с которым старый солдат смотрит на очередной окоп. — Из уважения к твоей… попытке я отпущу его. Решение приняла ты — и я умываю руки. Но когда он вернётся — а он вернётся, — и убьёт кого-то из моих людей, или твоих, или просто случайного прохожего… ты будешь помнить: ты могла его остановить. Ты выбрала пощадить чудовище, и это — твоя ответственность. Так что неси её… только смотри, чтобы она тебя не раздавила…

* * *

… Из переулка, ведущего на улицу, показались стремительно приближавшиеся отсветы фар, и через несколько секунд на асфальтированную площадку влетел тяжёлый чёрный автомобиль, юзом оттормозился и замер, скрипнув рессорами. Кузов машины был усеян пулевыми отверстиями, боковые стёкла — разбиты, а из-под капота шёл дым.

Задняя дверь распахнулась, и из тьмы салона вывалился Седой. Тяжёлой, раскачивающейся походкой он устремился ко входу в бар, на ходу перезаряжая пистолет.

— Арни, Макс, помогите Пашке! — хрипло выкрикнул он. — Ранение в шею!

Ребята бросились к машине.

— Шеф, ты в порядке? — поинтересовался Арни.

— Почти ни царапины, — отмахнулся тот, перезарядив оружие, и обвёл взглядом собравшихся. Глаза его, обычно спокойные, теперь горели холодным, расчётливым огнём. — Дошли на автопилоте… Поганые чухонцы всё-таки решились перейти черту. Скоро будут здесь, занимайте позиции… Вы трое — со мной на крышу. Устроим им тёплый приём… Койот, Боцман, постарайтесь с пацанами не пустить их дальше зала. Лиза… — Он повернулся ко мне, оглядел с ног до головы. — Недолго ждать пришлось, правда? Жми в «Утомлённого», ищи удобное место, будешь прикрывать сверху этой своей… хреновиной…

Вытащив обмякшее, кровоточащее тело с водительского сиденья, бойцы поволокли его внутрь бара. Я же устремилась ко входу в гостиницу, проскочила мимо охранников, которые через стеклянные двери с любопытством выглядывали наружу, и, едва касаясь ступеней, взлетела по лестнице. На четвёртом этаже в несколько шагов оказалась у окошка в конце коридора. Оно выходило прямо во двор, посреди которого была небрежно брошена чёрная машина.

Я распахнула окно и прислушалась. Грохот эстакады, вечный фон этого места, на мгновение заглушил всё, а потом сквозь него прорвался другой звук — нарастающий низкий гул, исходящий сверху. Из-за угла соседнего небоскрёба, разрезая мутное небо, выплыли три пары прожекторов. Аэромобили — тяжёлые, угловатые фургоны — снижались стремительно, в ритме атаки, и гул антигравов, нарастая и резонируя во двор от стен из потрескавшегося кирпича, заполнил пространство.

Их было много — слишком много для засадной стрельбы.

Я понимала: бластер — это оружие последнего