Погоня за судьбой - Ди

Глава XII. Решение и последствия

… — Это не пройдёт тебе даром, Вячеслав, — стараясь держаться невозмутимо, проскрипел Расмус Тамберг.

Седой втолкнул старика в свой кабинет, следом за мной вошёл Арни и запер дверь.

— Признайся, ты ведь хотел меня прикончить, — то ли спросил, то ли констатировал Седой, подходя к своему столу. — Снайпер на башне, бойцы на крыше… Ты пришёл за моей головой.

По стенам плыли горные пейзажи, белоснежные кучевые облака огибали седые сопки.

— А твой снайпер — это, значит, декорация для переговоров? — Тамберг стрельнул в Седого холодным взглядом.

— Ты всё ещё жив, — заметил Седой. — Поверь, уж она и глазом не моргнёт, если кого надо будет завалить. А вот твой снайпер оказался слабоват… Признавайся, Расмус. Уже можно.

— Я хотел преподать тебе урок, — холодно ответил старик. — А заодно получить компенсацию за то, что ты у меня забрал.

Седой хмыкнул.

— Я уже немолод и все свои уроки выучил, а что касается компенсации… Уверен, я был бы уже мёртв, если бы не она. — Он кивнул в мою сторону.

— Если бы не она, ты бы и дальше управлял своим заведением, — процедил Тамберг. — Ты знал, что эта девка — убийца. Ты натравил её на Яниса, как цепного пса… Но это был последний бой под твоим началом.

«Глазом не моргнёт», «убийца», «цепной пёс»… Они обсуждали меня, будто оружие в витрине — удобное и опасное, — и от этого было тошно. Ведь они были правы — я действительно была всем этим, и где-то там, на дне души, мне это даже нравилось.

Седой плюхнулся в кресло, плеснул себе виски и заметил:

— Ты ещё можешь всё исправить, Расмус. Позвони своим и скажи, что мы договорились о перемирии.

— Наказать… — Лицо его исказила гримаса, он, подчёркнуто не глядя в мою сторону, мотнул головой. — Пристрелить это бешеное животное стало делом чести для нашей семьи. А теперь нужно проучить и тебя самого.

— Мы ещё посмотрим, кто кого проучит, — заметил Седой и нажал скрытую под столешницей кнопку.

Часть экрана с горными пейзажами с тихим жужжанием отъехала в сторону, открывая тёмный, сырой проход, из которого пахнуло холодом. Тамберг на мгновение замер, глядя в этот провал.

— У меня тут целый лабиринт, Расмус, — усмехнулся Седой. — И поверь — не все, кто в него заходил, выходили обратно… Арни, проводи гостя.

Желваки на лице Тамберга заходили под старческой кожей — от унижения. Его, главу клана, вели в подвал, как пленника. Но он, выпрямив спину, шагнул в темноту следом за Арни — с достоинством, которое в другое время можно было бы назвать мужеством.

Мы миновали несколько поворотов тесного коридора и оказались в кладовке. В самой обычной кладовке, где у стены был свален какой-то хлам — сломанный вентилятор, коробки из-под выпивки, пыльный манекен без руки, груда досок, оставшихся от разобранного стола… У стены стоял крепкий железный стул, а под потолком мерцала одинокая лампочка — грязная, засиженная мухами, бросающая на стены дрожащие, неверные тени.

Эта обыденность рождала тревогу — чутьём я понимала, что самые страшные вещи происходят не в камерах пыток, не в застенках, а таких вот кладовках, среди пустых коробок и пыльных останков бытовой техники.

Арни тем временем выставил стул на середину комнаты и молча указал на него старику. Расмус без сопротивления опустился на сиденье. Седой достал откуда-то наручники, просунул руки старика меж прутьев спинки и сковал сзади, а затем встал напротив и сказал:

— Эта чёрная хреновина, которая угробила Циконию… Ты понимаешь, что она придёт за нами? Она уже в пути.

Тамберг молчал и, горделиво подняв подбородок, сверлил Седого презрительным взглядом.

— Этикет, вежливость, традиции… — Голос Седого стал тише, но твёрже, как закалённая сталь. — Всё это — шелуха для спокойных времён… Цикония уже сгорела. И я скажу, что будет дальше. Мы с тобой будем решать вопросы голыми руками, глядя друг другу в глаза. Так, как ты решал их с моим братом пять лет назад… Даже не думай отпираться, я знаю, что это был твой заказ.

— Он позволил себе слишком много! — рявкнул старик. — Он проявил неуважение!

Седой фыркнул.

— Ты всё цепляешься за какие-то традиции, невесть кем придуманные, лицемерный старик. Ставишь их выше жизней… А как тебе такое?!

Он взмахнул рукой — коротко, почти лениво, и раздался глухой, влажный удар. Звук, с которым мясо встречается с металлом. Тамберг вздрогнул всем телом, стул скрипнул, а голова старика мотнулась в сторону. На морщинистой щеке медленно, как проступающее пятно на промокашке, расплывался кровоподтёк. Седой даже не посмотрел на свою работу — он лишь поправил кастет и отвёл руку для следующего удара. Без азарта, без гнева — со скукой.

— Чего ты добиваешься? — хрипло спросил Расмус, сплюнув на бетонный пол сгусток крови.

— Ничего дельного я от тебя уже не добьюсь, так что я просто немного развлекусь. А ты пока припоминай, как посылал своих ребят на маршруты моего брата. Как сломал ему сеть поставок морепродуктов, как отжал наш с ним рынок. Как регулярно насылал наркоманов-отморозков на мой бар. Или это был не ты? — Седой, прохаживаясь по комнате, словно скучающий смотритель музея, за десятки лет изучивший всю экспозицию, остановился и приобрёл задумчивый вид. — Или это Мартинсоны?.. Да, впрочем, какая разница? Они тоже ответят, как только я разберусь с тобой.

— Ты уже мёртв, — прохрипел Расмус. — После того, как ты меня убьёшь — тебе конец.

— Всё, что ты можешь — это лаять. Укусить ты больше не в состоянии.

Седой размахнулся и снова ударил. Коротко хрустнуло, Тамберг застонал. И ещё один удар.

Скрестив руки, я стояла у стены и всеми силами изображала равнодушие, хотя внутри всё дрожало. В ритме ударов Седого отдавалось знакомое эхо — только не из этой комнаты, а из розового дома на Каптейне, где когда-то билась в истерике девушка с окровавленными руками. Жаль ли мне было старика? Скорее, я смотрела на него как на закономерный итог. Потеряв сына, который теперь стал овощем, оболочкой от человека, он ни за что больше не держался. И точно так же Седого ничто не будет удерживать, когда он закончит. И меня — если я встану на его путь снова.

В этой покорности Тамберга не было борьбы — была лишь тихая, страшная готовность к концу, которую я узнавала. Не в нём — а в той себе, годы назад.

Седой тем временем нанёс очередной размашистый