Погоня за судьбой - Ди

дёргался в такт ударам. Снова склонилась над ним, схватила за волосы и вздёрнула его голову. Молчит. Молчит и пялится на меня полными ужаса и боли глазами. «Ценность жизни он осознал… А может, врёт? Да, скорее всего врёт, изворачивается. Ему наплевать на всех, кроме себя — как и всем им, всем остальным…»

Что-то щёлкнуло во мне. Свист усилителей слился в сплошной вой — и с ударом в челюсть хруст отдался мне в локоть, а остатки зубов пленника полетели по комнате. Второй удар. Третий… Рука будто сама пошла выше, в висок. Промахнуться с расстояния в сантиметры было невозможно. Голова его, словно у тряпичной куклы, стукнулась об пол, изо рта поползла струйка крови, растекаясь небольшой лужицей. Он лежал, выпученными глазами глядя в бахрому занавесок перед собой.

Я дрожащими руками нащупала его сонную артерию в поисках пульса. Его не было. Слесарь был мёртв.

Тяжело дыша, я поднялась на ноги. Стояла и смотрела на грузное тело, прикованное к креслу, с изрядно пережатыми стяжками и оттого побагровевшими конечностями. «Что делать? Избавиться от тела?» Нет, я брезговала притронуться к нему, не желала таскать эту огромную бесполезную тушу детоубийцы. «Я оставлю его здесь, пусть лежит. В назидание остальным. А теперь — уходить…»

Заметавшись по комнате, я бросилась было к парадной двери, как вдруг снаружи послышался шум мотора. Стремглав подскочила к одному из окон и увидела машину, которая остановилась напротив ворот. «Кто-то приехал! Вовремя, ничего не скажешь…» В несколько прыжков я оказалась у противоположной стены, распахнула окно и выскочила в ночь. Тёмные деревья едва заметно покачивали верхушками, по жестяной крыше дома постукивал редкий дождь. Ночной тенью я пронеслась к ограде, с нечеловеческой прытью перелетела через железную решётку и затаилась в траве. Адреналин хлестал через край, а сердце заходилось пулемётными очередями.

Сквозь забранное занавесками открытое окно дома раздался истошный женский визг.

Спугнутым зверем я рванула в темноту сквозь кусты — ветки хлестали по лицу, а земля стала лишь точкой, от которой можно было оттолкнуться. В ушах так и стоял этот визг, и он, казалось, поселился у меня в голове. Я бежала, не выбирая направления — прочь от света окон, от этого розового дома, который останется в памяти запахами крови, страха и смерти…

* * *

Тяжело дыша, я рухнула на переднее пассажирское сиденье брошенного в овраге пикапа. Меня била жаркая дрожь, распирая изнутри, грудь рвалась, словно перегретый паровой котёл, готовый в любую секунду разлететься на части. Закрыв лицо руками, я пыталась отдышаться и не могла.

«Что я наделала?! Нет… Кто это сделал? Я? Или что-то другое внутри меня?»

Бок о бок со смертью я провела последние годы, но это была работа. Чистая механика. Все эти политиканы, дельцы, вершители судеб, один хуже другого — насильники, садисты, подонки… Они подыхали быстро, как комары, раздавленные точным ударом…

Но сегодня…

Сегодня я чувствовала каждый хруст, каждый стон — и мне это… понравилось.

Мне понравилось, я испытала невыразимые ощущения, граничащие с оргазмом, и теперь боялась сама себя, потому что жаждала ещё раз сотворить что-то подобное. Слесарь был замучен и забит, он был мёртв. Больше он не будет делать красивейшие вещи своими золотыми руками. Больше его, живого, не увидит та женщина, что приехала к нему в гости. Кто она ему? Бывшая жена? Подруга? А может, дочь? Интересно, сколько ей было, когда он убивал детей в интернате? Была ли она их ровесницей?

И кто был сегодня отмщён? Я не знала имён тех трёх ребят, да и что бы это дало? Самое главное — информацию — я так и не получила. Этот подонок испустил дух, забрав её с собой в могилу, и нить оборвалась. Единственная нить, за которую можно было бы вытянуть весь этот клубок, вытащить на свет скользкое змеиное кубло и рубить, сечь головы одну за другой, кромсать гибкие смрадные тела на части…

В груди что-то рвануло, глухой, животный рёв вырвался из горла вместе с воздухом. Рука сама взметнулась и врезалась в торпеду, пластик хрустнул. И ещё — в стороны полетели осколки, а крышка бардачка, сорвавшись с замка, беспомощно повисла в воздухе, будто голова висельника.

На пол вывалились пара небольших светлых предметов. Я нагнулась и подобрала белый цилиндрик с клапаном на верхушке; на боку его темнела наклейка с красной стилизованной физиономией рогатого дьявола, оскалившегося в злобной ухмылке. Поднесла цилиндр к лицу, принюхалась, и в нос ударил смутно знакомый запах — смесь льда и мяты. Где-то мне уже доводилось слышать подобный запах…

Да. Это было в баре, в Новом Роттердаме. Так пахло пойло из дьяволова куста — то самое, которое мне предложила исхудавшая барменша.

Как же одиноко… До тошноты.

Марк…

«Тебя сейчас не хватает, как воздуха!» — билось в голове. — «Как же ты нужен мне сейчас! Ты не дал бы мне сорваться в этот жуткий припадок. Ты посмеялся бы надо мной в своей привычной манере, ткнул бы меня пальцем в бок, и мы бы что-нибудь придумали. Мы ведь всегда что-нибудь придумывали… Но тебя нет. Ты далеко, под другой, бесконечно далёкой звездой, занят совсем другими делами…»

Душу наполняла холодная отрешённость, словно это была не я, а кто-то другой. Будто бы я со стороны смотрела на девушку, которая просто так, без всякой пользы для дела до смерти запытала человека, потеряв единственную зацепку в деле, ради которого бросила всё и прибыла на эту богом забытую планету… «Дура! Чёртова проклятая дура…»

Я сидела, и пальцы сами скользили по гладкому цилиндру. Отрешённость отступала, как отлив, обнажая дно — знакомое, липкое от желания. Жгучее предвкушение — я узнавала его. Оно жило в памяти тела — потной простынёй, облезлыми стенами и томительной, сладкой пыткой ожидания. Ожидания укола, который не убьёт боль, а сделает её неважной. Который потушит мир и втянет меня в себя, в тёплый, густой туман, где нет ни прошлого, ни будущего, ни протезов, ни Кенгено, ни меня. Лежащей на койке лазарета. Сидящей в этой разбитой машине в куче пластиковых осколков…

Размышления закончились, а пальцы сами нашли клапан. Глубокий, рвущий лёгкие вдох — и кипящий лёд хлынул в гортань, заполняя бронхи пылающим снегом, пожаром в груди. Челюсти свело судорогой, а мир — розовый дом, разбитая торпеда, зудящие, ободранные биометаллические костяшки — схлопнулся в точку и погас.

Осталось только наслаждение. Чистое, всепоглощающее, не оставляющее даже мысли о том, что это — падение на дно. Которое