Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– А я, по всей видимости, – медленно сказала Омилия, – должна выйти замуж за вашего сына и подарить вам предсказанных внуков. Как его, кстати, зовут? Я забыла.

– Сильная, – повторила императрица, и на этот раз её лицо выражало непритворное уважение. – Да, план был такой – во всяком случае, план твоей матери.

Корадела стала бы владетельницей на верхнем троне, а Омилия – залогом дружбы с Вуан-Фо, оказавшим матери неоценимую услугу. Каким был уговор о тейне и препаратах? О чём именно Харстед говорил с императрицей от лица матери?

Теперь не узнать.

Планировала ли мать её возвращение – или Биркер говорил правду и прекраснейшая роза Химмельгардта собиралась дать новые ростки?

Теперь неважно.

Ни её мать, ни Харстед больше не имели значения.

И императрица знала об этом – и всё же Омилия сидела здесь, перед ней, а её отец в драгоценной клетке подписал отречение.

Быстро же он сдался! С другой стороны, Омилия могла только предполагать, чем именно на него надавили. Может быть, угрожая ей?

В обычных обстоятельствах ей приятно было бы думать, что отец за неё испугался, но сейчас Омилия не почувствовала ничего.

Мать продала её этой хищной хладнокровной женщине, отдала в обмен на власть. Власть для неё всегда значила много больше, чем она, Омилия, и всё же…

«Мама!»

Мать мертва, погибла в Стуже, отец подписал отречение. Прямо сейчас на трон Кьертании осталось только два претендента.

«Во всяком случае, план твоей матери».

Итак, какая роль уготована ей теперь – и кто перехватил концы нитей, выпавшие из рук Кораделы?

Была ли её мать кукловодом, каким считала себя?

– Что-то твоя служанка задерживается. – Императрица покачала головой. – Может, всё же приказать принести чай? Ты очень бледна, дитя.

– Я хочу поговорить с Маттерсоном, – произнесла Омилия.

– Само собой, – сказала Тиата как о чём-то само собой разумеющемся. – Он ждёт.

Двери за спиной Омилии открылись.

– Я принесла ваши капли, пресветлая госпожа, – сказала Ведела, и голос её был непроницаем.

* * *

Он ждал – со своей обычной мягкой, сочувствующей улыбкой.

– Пресветлая госпожа.

Они встретились в отведённых ему комнатах – по сравнению с покоями Омилии они казались более чем скромными и напоминали помещения для прислуги. Матрас на полу, письменный стол в безукоризненном порядке, деревянные стулья, картины с тонкими веточками, усыпанными розовыми цветами, на белом фоне, сундук для вещей. Сквозь незанавешенное окно в комнату лился свет – обличающий, беспощадный.

– Простите. Я должен был сообщить вам сам, однако императрица…

– Это неважно. – Омилия села на очень жёсткий стул, расправила складки на коленях. – Служитель Маттерсон… как вас зовут на самом деле?

Некоторое время он молча изучал её.

– Если такова ваша воля, мы можем говорить прямо.

– Моя мать погибла, и до сих пор у меня не было возможности её оплакать. У меня нет сил на увёртки и хитрости. Так что ничего другого нам не остаётся.

«Неплохо, неплохо, дорогая дочь. Вот так и держись».

– Я должен выразить соболезнования, Омилия. Я…

– Это ни к чему. Но я хочу знать… – Она больше не смотрела на него – только на собственные до белизны сжатые кулаки. – …Хочу знать, причастны ли вы к тому, что случилось с моей матерью. Вы убили её?

– Нет. Я могу поклясться на незримых святынях, что…

– О, пожалуйста, не клянитесь, – Омилия горько рассмеялась, и этот смех походил на лай, – служитель. Если вы солжёте, когда-нибудь я узнаю. Вы или кто-то другой из ваших…

– Никто из нас, – твёрдо произнёс Маттерсон. – Клянусь вам, пресветлая. Вы вправе не доверять мне. Было бы странно, если бы доверяли. Но я не убивал её. Мы не убивали её. В этом не было нужды. Корадела была нам полезна. Можно сказать, она была нам другом… Но она влияла на происходящее в Кьертании куда меньше, чем ей казалось. Поверьте, Омилия, мы нашли бы способ договориться обо всем… полюбовно.

С усилием она подняла на него взгляд и увидела знакомые синие глаза, полные участия, морщины у глаз, тёплую улыбку.

Всё было ложью.

– Это была Стужа, – сказал Маттерсон тихо. – Чудовищная трагедия… Прорыв в самом сердце дворцового парка. Такое невозможно предвидеть.

«Но как-то – не знаю как – вы предвидели».

Или она сходит с ума?

– Расскажите мне всё.

И Маттерсон кивнул:

– Хорошо.

Вот так просто. Луч, ровно льющийся в окно, дрогнул – и пропал.

– Вы выглядите удивлённой, пресветлая. Но я действительно собирался поговорить с вами открыто. Сейчас вы страдаете – и, что бы вы обо мне ни думали, я сострадаю вам. Сострадаю всем сердцем. Я не хочу делать вам ещё больней. Напротив, у меня есть то, что может исцелить ваши раны. Может быть, не сейчас. Со временем. Спрашивайте, пресветлая госпожа. Я отвечу.

Омилия смотрела в глубину его глаз – и ей казалось, что оттуда смотрит на неё сама Стужа… та самая, что смела парк её детства с лица земли.

Если он и в самом деле готов говорить открыто, если прямо сейчас она узнает все ответы, это значит одно.

Ей придётся согласиться на всё, что предложит Маттерсон, и придётся быть убедительной – иначе живой она отсюда не выйдет.

Убьёт ли он её сам или поручит это кому-то другому? Будет ли это существо, которому она по глупости поверяла свои мысли и чувства, последним, кого она увидит?

Добралась ли Ведела до Ульма и Аделы? Подала ли им знак? Попросив о помощи, не подвергла ли Омилия всех троих опасности?

Думать об этом было поздно.

– Маттерсон, – медленно произнесла она. – Я уже спрашивала, но спрошу опять… это ваше настоящее имя? Я… я узнавала о вас, и…

– О да, – кивнул он. – Вы хорошо потрудились. Мне известно, что по вашей просьбе о Маттерсоне – простите, обо мне – наводили справки.

– И я узнала, что вы – не такой, как Магнус. У вас было детство. И родители, и…

Его ресницы дрогнули:

– Один фокус, повторенный многократно, уже не так хорошо действует на публику. Не так ли?

Омилия похолодела. Упоминание фокусов – случайно или нет?

– Вы правы. Мы не придумывали Маттерсона, не создавали из ничего. Он и в самом деле жил на свете, имел родителей и отчий дом… пока с ним не случилось несчастье.

– Вы убили его, – прошептала Омилия.

Отчего-то она ощутила мощный прилив гнева – такого сильного, будто она и в самом деле знала когда-то Маттерсона настоящего, чьи морщинки у глаз и спокойный