Кровь Тала - Софья Шиманская

Орхо опустился перед ним на колени и перехватил его руки.

– Я действительно это говорил, – устало согласился он, – ты слишком внимательно меня слушаешь, Эдера.

Луций стиснул зубы.

– О, это не так сложно. Ты же почти ничего не говоришь, – он хотел съязвить, но непослушное эхо заставило его голос звучать жалобно. – В следующий раз, когда надо мной нависнет потусторонняя сущность, которая соберется протащить меня через танталовы муки, чтобы поселиться в моем теле, изволь предупредить меня заранее.

Орхо опустил голову.

– Я боялся, – проговорил он ровно и почти напевно, словно репетировал эту реплику. – Боялся, что ты решишь сбежать от духа: сворачивать с дороги, если споткнулся, не ходить против солнца, терпеть и глушить звон – не то сойдешь с ума в попытках. Боялся, что поспешишь, позовешь его раньше срока и погибнешь. Нельзя бежать от рока и нельзя его торопить. А ты слишком любишь и то и другое.

Луций пальцем поднял лицо Орхо и вгляделся в зеленые глаза. Он позволил. Гнев бесновался внутри, закипал и бил в голову. Ощерился, как раненое животное. Луцию остро захотелось, чтобы Орхо его ударил. Хотелось драки.

– Так у тебя была тактика, как я погляжу, – Луций скривил губы в усмешке. – Хотел переманить проводника на свою сторону? Способ ты выбрал отличный. Втерся в доверие, рабом стал. Отличный план, долгоиграющий.

– План был в том, чтобы тебя убить.

Луций вздрогнул.

– Что?

Орхо смотрел на него прямо и спокойно.

– Убить проводника. Без лишнего шума. Прежде чем он примет духа и войдет в силу. Защитить Тал от оружия, которое могло оказаться в руках Республики. Или в руках моего брата, разница невелика. Я планировал прикончить тебя сразу, как увижу, и развеять твой прах по ветру.

Луций сглотнул.

– Почему же передумал?

Орхо долго молчал, прежде чем ответить.

– Я двадцать лет был единственным проводником в этом мире, – наконец, сказал он, – я до смерти устал от этого, Эдера. Я устал быть один.

В дверь настойчиво постучали. Луций обернулся. Орхо лишь досадливо поморщился и сжал руку в кулак. Каменная плита двери угрожающе задрожала, но долбить в нее стали лишь активнее.

– Я никогда не лгал тебе сверх необходимого, – вздохнул Орхо, сжав его руку, – и ни на что не рассчитывал. Ты можешь уйти, Эдера. Мне ничего не нужно от тебя. Достаточно слышать твой звон и знать, что ты жив.

Луций хотел отстраниться и не смог. От внезапной откровенности Орхо стало не по себе. Навязчивый неровный грохот бил по ушам.

– Кажется, тебя хотят видеть.

– А я не хочу их видеть, – пробормотал Орхо и, неохотно поднявшись, подошел к двери, – не сейчас, Милош.

– Сейчас, Аэд, – из-за двери послышался злой голос, – гонец Зена здесь.

– Блядство, – выдохнул Орхо, – Эдера, я…

– Ты же здесь хан, – оборвал его Луций, – видимо, это что-то важное. Иди. Пожалуйста.

Орхо растер лицо руками и движением кисти приоткрыл раздвижную каменную створку.

– Ты можешь уйти, Эдера, – повторил он, прежде чем задвинуть плиту за собой, – но, прошу, не нужно бежать от меня.

Проводив его взглядом, Луций дотянулся до кувшина. Сделал несколько глотков горького варева, чтобы смыть подступающий кашель и рухнул на кровать, стискивая в кулаках покрывало. Луций был благодарен незнакомцу, который увел хана прочь. Орхо мастерски умел гасить его гнев, да только сейчас он не затухал, а лишь уходил глубже, не находя повода быть. Не Орхо он предназначался. Луций не верил ни единому слову, что сам произнес. Злоба уродливой массой рвалась наружу. Хоть на кого-то. Хоть за что-то.

Луций подтянул колени к груди и некоторое время смотрел перед собой, силясь успокоить бессильную ярость. Бессильную и, что хуже, бессмысленную. Все, что с ним произошло, он сделал сам. Никто не лгал ему и не принуждал его. Он принял решение – и, если бы потребовалось, принял бы его снова.

Закрыв глаза, он долго вслушивался, как шумит в ушах взволнованная кровь. Дыхание постепенно замедлялось. Луций откуда-то знал, что его тень густеет в неровном пламени лампад, и коснулся ее волей, требуя объяснений.

– Это нечестно, – выдохнул он, вслушиваясь в чужой голос, который срывался с его губ. Нет, не с губ. Он мог и вовсе не открывать рта, чтобы шелестящий морозный тембр звучал для него. – Я же все сделал. Я впустил тебя.

Рух лениво обвил его сознание прохладным кольцом.

Он не знал, что такое честность. Он не понимал слов. Он ничего не просил и ничего не давал – в том числе голос. Луций сам до него дотянулся.

Пятому он был без надобности. Он не умел говорить. А если и умел, то давно забыл об этом. Ни личности, ни сознания, ни морали. Клубок инстинктов, силы и сокрушительной воли, пустивший корни в подготовленную почву. Рух стал его частью, новым органом. Луций смутно ощущал сытое равнодушие, которое изморозью бежало по нервам его собственного тела. Соглашаясь на эту авантюру, он думал, что ему придется делить себя со всеведущей богоподобной сущностью. Но древнейший дух-демиург уютно угнездился на месте изодранной тени Луция, словно змея в разоренной норе.

И спроса с него было не больше, чем со змеи.

А магии больше не было. Порочной, краденой магии, против которой восставала сама природа. Искусства, которое должно быть забыто и проклято. Которое он сам отринул. Он не имел права тосковать о нем.

Он заставил себя повторить это. Повторял так долго, что слова слились в бессвязный поток букв и потеряли смысл. Смысла больше не было. Нужно искать новый, иначе…

Луций заставил себя подняться. На удивление это далось ему легко. Он не чувствовал себя больным – лишь глотку саднило и легкие свистели при каждом вдохе, как пробитый кузнечный мех. Боль сменилась вялостью, а та смешалась с нервным возбуждением. Луций осторожно размялся, медленно возвращая контроль над телом. Ему хотелось двигаться. Рывками, через дрожь, но хоть как-то. Неизвестно, сколько времени он провел без сознания, но Луций чувствовал, что слишком долго. В полукруглой комнате все свидетельствовало о том, что здесь жил больной. Мускусный запах белены и приторная сладость солодки въелись в глиняные стены. На полках полукруглого шкафа лежали стопки прокипяченного льна, а плетеные корзины были набиты нарезанными бинтами. Ковры, свернутые в рулоны, грудой сложили у стены, где они уже успели покрыться пылью. Однако постель Луция и его одежда хрустели чистотой. Ткань тонко пахла уксусом. Зеркала в комнате не