Цена крышечки - Константин Горюнов

— Думаешь, ещё придут? — спросил я его.

— Всегда кто-то придёт, — ответил он. — Пустошь не любит пустоты. Но теперь мы готовы.

А через месяц случилось то, чего никто не ждал.

Пришёл караван. Не санычевский — другой. Торговцы с юга, которые слышали про бой и хотели наладить связи. С ними пришла и весть: остатки армии Аркадия рассеялись, новые хозяева в том поселении перебили друг друга в борьбе за власть, и теперь там никого.

— Место свободно, — сказал старший каравана, мужик с хитрыми глазами по прозвищу Шустрый. — Если хотите — можете занять. Там дома целые, скважина с водой, даже огороды сохранились.

— А люди? — спросил я.

— Людей почти не осталось. Кто ушёл, кто погиб. Если придёте — будете там главными.

Мы думали три дня. Собрали совет, спорили, ругались, снова спорили.

— Там опасно, — говорил Лось. — Место незнакомое, соседи непонятные.

— Зато там земля, — возражала Рая. — Можно нормально выращивать, а не под лампами. Детям легче будет.

— А бункер? — спрашивал Костяныч. — Столько всего в него вложили.

— Бункер останется запасным аэродромом, — сказал я. — На случай, если опять придётся прятаться.

Змей молчал дольше всех. А потом сказал:

— Я за. Место торговое, там можно всё наладить. И людям там лучше, чем в норе.

— Даже если снова нападут?

— Если нападут — отобьёмся. Мы теперь умеем.

Решили идти.

Уходили через неделю. Собрали всё, что могли унести, погрузили на телеги и трофейные грузовики. Бункер законсервировали, оставили запасы на случай, если придётся вернуться.

Перед выходом я постоял у могил. Четыре холмика, деревянные кресты, таблички с именами.

— Прощайте, ребята, — сказал я. — Спасибо вам. Мы не забудем.

Рядом встал Змей. Опирался на палку, но стоял твёрдо.

— Думаешь, они нас видят? — спросил он.

— Не знаю. Но хочется верить, что видят.

— Я тоже не знаю, — сказал он. — Но если есть там что-то... пусть знают: не зря. Мы теперь за них и за себя жить будем.

Мы пошли к колонне. Люди уже грузились, дети бегали, собаки лаяли. Баба Нюра тащила клетку с двухголовой курицей — та, как назло, разнеслась и несла яйца каждый день, бросать такое добро было нельзя.

— Трогаемся! — крикнул Лось.

Колонна двинулась. Я шёл рядом с головной машиной, смотрел на знакомые холмы, на бункер, который становился всё меньше.

— Грустно? — спросил подошедший Петька.

— Немного. Привык уже.

— А мне не грустно. — Он улыбнулся. — Впереди новое. Интересно же.

— Интересно, — согласился я. — Только страшно тоже.

— А вы не бойтесь. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Вы же командир. Вам нельзя бояться.

— Кто тебе такое сказал?

— Никто. Я сам понял. Командир может бояться, но не показывает. А мы за ним идём.

Я посмотрел на этого пацана. Ещё вчера — ребёнок, сегодня — почти взрослый. Пустошь растят быстро.

— Ладно, — сказал я. — Пошли. Командир сказал — идти.

— А куда?

— К новой жизни.

Мы шли по пыльной дороге. Впереди ждало новое поселение, новые люди, новые опасности. Но теперь нас было много. И мы были вместе.

А это дорогого стоит.

Даже дороже всех крышечек в Пустоши.

Эпилог: Право на жизнь

Прошёл год.

Поселение, которое мы заняли, теперь не узнать. Дома отремонтированы, улицы расчищены, вокруг вырос частокол — настоящий, бревенчатый, с вышками по углам. Лось настоял: «Пустошь не прощает расслабленности». Мы его послушали.

Народу прибавилось. За год пришли новые люди — кто от бандитов бежал, кто из других мест, где стало совсем невмоготу. Теперь нас почти сотня. Есть своя кузница, пекарня, даже школа — Петька там учителем работает, представляете? Учит детей картам, навигаторам и как выживать в Пустоши. Самому-то всего пятнадцать, но выглядит на все двадцать. Пустошь старит быстро.

Я сижу на крыльце своего дома — теперь у меня отдельный дом, не комната в бункере — и смотрю на закат. Солнце всё такое же оранжевое, но уже не кажется зловещим. Привык. Или просто научился видеть в нём красоту.

Рядом плюхается Змей. Хромает до сих пор — осколок задел нерв, навсегда останется. Но не жалуется. Просто ходит чуть медленнее, зато стреляет так же метко.

— Куришь? — протягивает самокрутку.

— Не курю.

— А я вот начал. Нервы, говорит Рая. А какие нервы? Всё же хорошо.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Мы молчим. Смотрим, как солнце садится за горизонт.

— Слушай, Стас, — говорит вдруг Змей. — А ведь я тогда, когда пришёл к вам, не верил, что всё это возможно.

— Что именно?

— Ну, вот это. — Он обводит рукой посёлок, людей, детей, бегающих по улице. — Дом. Семья. Спокойная жизнь. Думал, в Пустоши такого не бывает.

— Бывает, — отвечаю я. — Если захотеть.

— Или если встретить правильных людей.

Он замолкает. Где-то внизу Костяныч тренькает на гитаре — новую песню сочинил, про любовь. Настя сидит рядом, уже с пузом — второго ждут. Первому, Костику, уже полгода, орёт как резаный, но все только умиляются.

Петька выбегает из школы, за ним толпа ребятишек. Разбегаются по домам, а Петька подходит к нам.

— Дядь Стас, а дядь Змей, пойдёте завтра со мной в разведку? Новые тропы проверить надо.

— Пойдём, — кивает Змей. — С утра.

— Ура! — Петька убегает.

— Энергии — через край, — усмехаюсь я.

— Молодой. — Змей затягивается. — Хороший парень растёт.

— Твоя школа.

— Не, общая.

Подходит Лось. Садится на ступеньку, достаёт флягу.

— Помянем? — предлагает.

— Давай.

Мы пьём самогон. Крепкий, Костяныч научился хорошо гнать.

— За тех, кого нет, — говорит Лось.

— За них, — отвечаем мы.

Вспоминаем Серёгу, оставшегося в коллекторе. Саныча, убитого в поселении. Григория Ивановича — от него так и нет вестей, но мы надеемся, что он жив. И всех наших, кто лёг в землю за этот год.

— Знаешь, — говорит Лось. — Я думал, после всего, что было, уже не смогу жить нормально. Всё казалось, что война не кончится. А она кончилась.

— Война не кончается, — возражает Змей. — Просто иногда