1939 - Роман Смирнов

— Мобилизационная потребность, утверждённая планом от пятого июля тридцать восьмого года…

Вторая цифра. Сергей записал рядом. Посмотрел на обе. Потом на Горемыкина.

— Двадцать восемь процентов, — сказал Сергей ровно. — Мы производим двадцать восемь процентов от потребности.

Горемыкин кивнул. Платок снова прошёлся по лбу.

— Это мобилизационный план, товарищ Сталин. Расчёт на первый год войны. В мирное время потребности ниже…

— В мирное время, — перебил Сергей, и голос его стал тем голосом, которого боялись наркомы и маршалы, тихим, ровным, без эмоций, как голос хирурга, объясняющего диагноз, — в мирное время мы должны накапливать запасы. Чтобы в первый год войны не остаться без боеприпасов. Двадцать восемь процентов означает, что если война начнётся завтра, наша артиллерия замолчит через три месяца. А если через два года, мы всё равно не успеем.

Тишина. Абсолютная. Сергей слышал, как скрипнул стул под Вороновым: тот непроизвольно подался вперёд, потому что слышал подтверждение того, о чём говорил годами и чего никто не хотел слушать.

— Почему? — спросил Сергей. — Конкретно. Не общие слова, конкретные причины. По пунктам.

Горемыкин посмотрел на Шебалина. Тот встал, нервный, с чернильными пальцами, но голос неожиданно твёрдый. Человек, который знал своё дело и, видимо, устал от того, что его знание никому не было нужно.

— Первое, товарищ Сталин: сырьё. Пироксилиновый порох, основной тип для артиллерии, требует нитроцеллюлозы. Нитроцеллюлоза делается из целлюлозы, а целлюлоза из хлопка. Хлопок — это Средняя Азия, Узбекистан, Туркмения. Урожаи растут, но медленно. Мы конкурируем за хлопок с текстильной промышленностью, и текстильщики пока побеждают: у них план, у них рабочие, у них приоритет наркомата лёгкой промышленности. Пороховые заводы получают хлопок по остаточному принципу.

Он перевёл дыхание.

— Второе: спирт. На тонну пироксилинового пороха уходит более тысячи трёхсот литров этилового спирта. Это не питьевой спирт, технический, гидролизный. Заводы гидролизного спирта строятся, но медленно. На сегодняшний день их мощности не покрывают потребностей даже действующих пороховых производств. То есть даже если мы получим достаточно хлопка, нам не хватит спирта, чтобы превратить его в порох.

— Третье?

— Третье: мощности. Основные пороховые заводы: Казанский, Шлиссельбургский, Тамбовский. Казанский, крупнейший, — но его реконструкция затянулась. По плану он должен выдавать сорок тысяч тонн в год, в реальности выдаёт двенадцать. Шлиссельбургский старый, изношенный, работает на пределе. Новые комбинаты — Пермский, номер сто, номер сто один — в стадии строительства. Пермский начнёт выдавать продукцию не раньше сорокового года, остальные в сорок первом. Это оптимистичный прогноз.

Шебалин замолчал. Сергей смотрел на свои записи. Три пункта: хлопок, спирт, заводы. Три «нет», три стены, в которые упиралась пороховая промышленность. И ни одну из этих стен нельзя было пробить приказом.

— Теперь нитроглицериновый, — сказал Сергей. — Баллиститный. Товарищ Бакаев, расскажите.

Бакаев встал не спеша. Единственный человек в комнате, которому нечего было терять: хуже, чем есть, уже не будет. Он смотрел на Сергея спокойно, без подобострастия и без вызова, глазами человека, который провёл в заключении два года и разучился бояться начальства, потому что привык бояться кое-чего похуже. Если это тот самый Бакаев, который потом получит Сталинскую премию за пороховые шашки для «Катюш», а это, скорее всего, он, — значит, сегодняшний разговор стоил того, чтобы вытащить его из камеры.

— Товарищ Сталин, проблема с нитроглицериновыми порохами не в количестве, а в качестве, — начал Бакаев голосом негромким, но твёрдым. Голос человека, которому два года не давали говорить по существу и который теперь намерен сказать всё. — Мы умеем производить баллиститные пороха. Технология освоена, мощности есть, не огромные, но есть. Проблема в том, что наш баллиститный порох непригоден для артиллерии.

— Разгар стволов, — сказал Сергей.

Бакаев поднял брови, чуть заметно, но Сергей уловил: профессор не ожидал, что Сталин знает термин.

— Совершенно верно. Нитроглицериновый порох горит при более высокой температуре, чем пироксилиновый. Температура пороховых газов в канале ствола достигает трёх тысяч градусов. При такой температуре внутренняя поверхность ствола, хромированная, закалённая сталь, начинает разрушаться. Нарезы стираются. Ствол теряет точность. Это называется «разгар». Наши нитроглицериновые пороха дают разгар в три-пять раз интенсивнее пироксилиновых. Орудие, рассчитанное на три тысячи выстрелов, при использовании нашего баллиститного пороха выходит из строя через пятьсот-восемьсот.

— Решение?

— Решение существует в теории и частично в лабораторной практике. Добавка к пороху вещества, снижающего температуру горения. Мы используем термин «централит», несимметричная дифенилмочевина. Немцы применяют её уже несколько лет. Чешская фирма «Эксплозия» в Пардубице разработала рецептуру с содержанием централита до десяти процентов; это снижает температуру горения на четыреста-пятьсот градусов и практически устраняет аномальный разгар. Мы получили часть их документации в тридцать шестом–тридцать седьмом годах, в рамках военно-технического сотрудничества.

— «Часть документации», — повторил Сергей. — Не всю?

— Не всю, товарищ Сталин. Чехи передали базовые параметры рецептуры, но не технологическую карту серийного производства. Это ключевое. Лабораторно мы воспроизводим результат. Но перевести лабораторный результат в промышленное производство — другая задача. Другие объёмы, другие допуски, другое оборудование. На это нужно время.

— Сколько?

Бакаев помолчал. Честная пауза, пауза человека, который считает в уме и не хочет соврать.

— При нынешнем финансировании и штате год-полтора. При форсированном режиме, с приоритетным снабжением лаборатории и опытного производства, шесть-восемь месяцев. Но это только рецептура. Внедрение на заводах ещё три-четыре месяца. Итого минимум девять месяцев до первых серийных партий. Осень тридцать девятого, в лучшем случае.

Сергей посмотрел на календарь. Шестое февраля. До ноября девять месяцев. До декабря десять. Если Финская война начнётся в конце ноября, как в его истории…

— Форсированный режим, — сказал он. — С сегодняшнего дня. Всё, что нужно: люди, оборудование, реактивы, — через Поскрёбышева, приоритет первой категории. Список мне на стол завтра утром.

Бакаев кивнул. Без суеты, без благодарности, без унижения. Деловой кивок человека, который два года просил об этом из-за решётки и которого наконец услышали.

— И ещё одно, — добавил Сергей. — Чешские специалисты. После Мюнхена, после оккупации, из Чехословакии уехали люди. Инженеры, химики, учёные. Часть в Англию, часть во Францию, часть неизвестно куда. Мне нужно, чтобы наркомат иностранных дел и НКВД нашли специалистов из «Эксплозии», тех, кто работал над рецептурой с централитом. Предложить им работу в Советском Союзе. Условия хорошие. Лаборатории предоставим. Жильё предоставим. Свободу гарантирую.

Он сказал это, глядя на Бакаева, но слова были адресованы всем. «Свободу гарантирую» — в устах Сталина это значило больше, чем любой контракт.